Чтение онлайн

Все как обычно.

Я снова пью с шахтерами и снова задаю им все те же вопросы о Марке Шейдере.

Они опять смотрят на меня.

Они опять не понимают.

Я снова должен делать вид, что пьян, а они снова переводят все в шутку.

Я снова еду куда-то, уже не разбирая дороги.

Первая жена Стаханова сбежала с цыганским табором. Цыганки – как волки, их можно прикармливать с раннего детства и держать на привязи в самой лучшей клетке, но лес останется их домом навсегда. И тогда он женился на четырнадцатилетней девочке. Она, может, и рада была бы повременить, но иконе нельзя отказать.

Как ты можешь сказать «нет» богу?

Она, наверное, была очень красивой, если уж он не смог найти себе постарше. Даже на Украине, где красавиц – хоть жопой жуй, встречаются настолько красивые женщины, что их можно забрать замуж в четырнадцать лет, повесив им на шею звание «жены героя» и двоих маленьких детей.

Очередной поселок, очередной генделык, очередные шахтеры мне улыбаются. Я уже не способен задавать вопросы.

Все что я могу – это пить.

Вот я уже не различаю предметов дальше двадцати метров. Вот я уже не могу связно говорить. А вот я уже знаю этих шахтеров по именам.

И в этом раю, среди шахтеров, лица которых неожиданно стали родными и добрыми, в безвестном генделыке шахтерского поселка, потерянный на бескрайних просторах приднепровских степей, я вдруг нахожу ту мысль, которую я пропустил и за которой отправился в эту дорогу.

Я – Марк Шейдер.

Я еще не совсем понимаю, как такое может быть и что это значит. Но данная мысль, такая ясная и отчетливая, вдруг всплыла, словно старое воспоминание.

Я отлично понимаю, почему Стаханов начал пить. Если бы после всего, что со мной случилось, после почета, наград и миллионов восхищенных взглядов, после долгих лет торговли лицом оптом и в розницу меня вдруг вышвырнули и забыли – я наверняка тоже спился бы.

Живя посреди кладбища, гигантского кладбища богов, необязательно быть богом для того, чтобы спиться.

Стаханов получил звание Героя Социалистического Труда в 65 лет, а в 70 попал в дурдом. Лечить его от алкоголизма было уже поздно. Один инсульт у него шел за другим, а прогрессирующий склероз превращал в существо, лишь внешне подобное человеку. Перевернув представление о том, что такое работа, навсегда изменив свой народ, свою страну и саму историю, став главным и абсолютным шахтером на все времена, Стаханов умер в психиатрической клинике, поскользнувшись на чайной луже и ударившись головой о кровать.

И он лежал там, на цементном полу советской больницы, а я сижу на деревянном стуле под обтянутым резиной сводом поселочного генделыка и думаю о том, что боги не вечны, а люди – тем более.

Я думаю о том, что иногда надо очень долго и очень упорно искать что-то, чтобы вдруг обнаружить, что все это время ты просто водил за нос сам себя.

Я думаю о том, что ни один мент, ни один полицейский, ни один самый потрясающий сыщик в мире не сделает столь явным и очевидным то, что может вскрыть обыкновенная водка.

Я думаю о том, что на кладбище положено поминать, и о том, что, может быть, всем нам надо попробовать поминать самих себя, пока не наступил момент. Тот самый момент. Момент истины.

Я думаю о том, что в конце концов то, за что ты борешься, иногда может обернуться своей противоположностью.

И в эту секунду открывается дверь.

Редко, очень редко, но в жизни бывают моменты, которые ты переживаешь как будто смотришь замедленное кино: звук исчезает, и все становится таким медленным-медленным, что ты успеваешь за одну секунду передумать столько мыслей, сколько обычно думаешь за час.

Очень редко, но такое случается.

И это был как раз такой момент.

Я берусь за ручку двери. Она вдруг становится каменной, цементной, железобетонной, не поддается, а по мере того, как я тяну ее на себя, неохотно уступает, словно предупреждая, что меня не ждет за ней ничего хорошего.

Когда дверь открывается, она освобождает проход, в который так же не спеша, нехотя, пролезает свет от четырех лампочек, вкрученных под потолком генделыка. Этот свет размеренно, но сильно бьет меня по глазам, заставляя притормозить на секунду – секунду, растянутую будто на несколько минут. Я постепенно начинаю идти вперед. Поднимаю одну ногу, опускаю ее и поднимаю другую.

Делаю шаг.

Еще один шаг.

Бесконечно медленно я делаю третий шаг и останавливаюсь перед столиком, во все глаза глядя на сидящего передо мной человека.

Я смотрел на себя.

Это чертовски странное ощущение.

Как будто перед тобой вдруг оказалось зеркало, которое отражает тебя искаженно, до полной неузнаваемости, да к тому же не повторяет твои движения. Но при этом ты все равно отчетливо понимаешь, что стоишь перед зеркалом.

Сейчас, здесь, посреди гула, мерцания плохих лампочек и спиртовых паров, я стоял и смотрел на самого себя. Я, горнорабочий очистного забоя шахты, ведущий работу над Туннелем Нетипичного Назначения, стоял и смотрел на себя, координатора действий по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях, бывшего старшего оперуполномоченного отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. И я, бывший опер, смотрел в то же время на себя, гроза. Я стоял и сидел одновременно. Я был одним человеком и в то же время двумя разными. Я словно представлял собой одну душу, которой досталось два тела. И она жила сразу в обоих, не догадываясь об этом.

Я вдруг почувствовал себя монстром – четырехногим, четырехруким и четырехглазым чудовищем, которое знало вдвое больше, чем любой человек, понимало вдвое больше и гораздо лучше ориентировалось вокруг. Потому что одна половина этого чудовища была чудовищным человеком: коррумпированным, насквозь продажным приспешником тех, кто жизни шахтеров считает деньгами, которые на них можно заработать или потерять, которому доводилось воровать, подделывать, избивать и пытать людей и даже опосредованно участвовать в убийстве. А вторая его половина была совсем уж чудовищным человеком – вечно грязным, страшным и покрытым угольной пылью шахтером, который задумал уничтожить миллионы людей только за то, что они никогда не спускались в забой.

Я смотрел на Марка Шейдера.

Когда-то в детстве я видел, как забивали свинью. Я гостил у бабушки в селе – там проводили лето почти все городские дети, так что мне было с кем водиться. Помню, что этим утром специально не пошел гулять, потому что знал, что будут убивать свинью. Я понимал, что свиней выращивают на убой, и никакой особенной жалости к хрюшке, помнится, у меня не было.

Был интерес.

После завтрака пришел Захар – здоровенный дядька, он жил на соседней улице, и все село знало, что он хорошо забивает свиней. Погода была хорошая, солнце светило вовсю, было очень тепло, но еще не жарко. Взрослые – их в доме было всего несколько человек – знали что делать. Они куда-то шли, что-то несли, с деловым видом что-то говорили. И только я вертелся у всех под ногами без толку, но, как меня ни старались отправить куда-нибудь, я не уходил.