Марафонец
Шрифт:
– Я не отвечаю на дурацкие вопросы.
– Почему ты решил, что я мертв?
Сцилла откинул одеяло, которым укрылся Робертсон.
– Сцилла, Боже мой, что за чепуха?
– Я могу заставить тебя говорить. Не доводи меня!
– Пойдем на кухню, я голоден. Только пижаму накину. – Робертсон затрусил к шкафу.
Сцилла сидел у лампы, сложив руки на коленях и ногой наступив на шнур.
Робертсон надел пижаму и сказал раздельно и четко:
– Ты никогда, никогда больше не будешь мне угрожать, понял? – В руках он держал крохотный пистолет.
Сцилла вздохнул.
– Джек, на карте – твоя жизнь, ты ничего не понимаешь в этих играх, так что хватит, пожалуйста.
– А ну подними руки!
– Бог ты мой, как оригинально.
– Я убью тебя.
Сцилла поднял руки.
– А теперь слушай меня, – сказал Робертсон, – ты не смеешь мне больше угрожать. Все, что мы делали, как скрывали и присваивали, каждая сделка – все это в запечатанном конверте у моего адвоката. Если я умру, то конверт вскроют, а там даны распоряжения о том, как поступить с информацией, и, мне кажется, тебе трудно будет остаться в живых, когда эти сведения поступят куда надо.
– Ты приворовывал и присваивал задолго до знакомства со мной.
– И что из этого?
– Просто мне интересно, про это тоже написано в твоей бумаге?
– Да, все записано.
Сцилла покачал головой.
– Ничего у тебя не написано, ты скрытный тип, Джек. Твои родители знают о твоих штучках, и, по-моему, тебе нравится жить в тени, так что ты вряд ли что-нибудь про себя напишешь.
– Ты хочешь, чтобы я убил тебя?
Сцилла опять покачал головой.
– Ты все перепутал, Джек, умереть придется тебе.
– Руки, руки не опускай...
– Только что я просил тебя, Джек: хватит. Я просил серьезно, если бы ты замолк, тебе бы это еще сошло с рук, но теперь у меня нет выбора, если я не убью тебя, ты поверишь, что Сциллу можно взять на испуг.
– Как ты можешь угрожать мне, пистолет-то у меня?..
– Потому что я невидим, – сказал Сцилла и дернул ногой шнур лампы. В комнате стало темно.
Робертсон выстрелил в стул – негромкий хлопок. Потом – тишина.
– Сцилла?
Тишина.
– Я знаю, ты жив, тело не упало.
– Да что ты говоришь, Джек, – раздалось из другого угла комнаты.
Робертсон выстрелил еще раз. Опять негромкий хлопок.
– Тебе не уйти.
– Ах я несчастный, – послышалось уже из другого угла.
– Я скажу, что ты грабил мой магазин.
– Слышишь, у тебя дрожит голос.
– Не шевелись!
– А я уже здесь!
– Стой!
– А я уже там. – Сцилла совершенно бесшумно, как огромная кошка, двигался по комнате.
– Ты что, не понимаешь, все бесполезно – пистолет у меня...
Шепот:
– А у меня руки, Джек.
– Сцилла, слушай...
Опять шепот:
– Больше не стреляй. Бросай пистолет, если будешь стрелять, то лучше попадай. Промахнешься – будешь умирать очень долго...
– Ты прав. Я отдам тебе деньги...
– Назад у нас пути нет. Если я оставлю тебя в живых, ты напишешь такую бумагу. Между нами нет больше доверия, так что нам не о чем больше и говорить. Как ты хочешь умереть?
– Я не хочу умирать, Сцилла.
– Придется. Но я могу сделать все без боли.
– Я очень расстроился, узнав, что ты умер. Правда, Сцилла, ты мне нравишься и родителям моим, они все время о тебе спрашивают.
– Милые люди. Говори, что знаешь, Джек.
– Ничего. Мне позвонили из Парагвая и сказали, что курьер будет другой. Я и подумал, что ты мертв.
– Я иду, Джек. Бросай пистолет, ну!
Пистолет упал на пол.
– Молодец, Джек. Теперь иди в кровать.
– Без боли, ты обещал.
– Ложись.
Хруст матраса под грузным телом.
– Хочешь, чтобы было похоже на самоубийство? Можешь написать записку, объясни: боишься за сердце, боишься стать в тягость. Можешь написать, как любишь родителей.
– Да, пожалуй, напишу.
Сцилла вставил вилку лампы в розетку, вытащил платок, подобрал пистолет.
– Где бумага, в столе?
Робертсон кивнул.
Сцилла подал ему листок и ручку.
– Не стесняйся, будь откровеннее, Джек. По-моему, для них это будет облегчением.
Робертсон писал записку, а Сцилла терпеливо ждал. Когда Робертсон закончил, Сцилла взглянул на листок.
– Ты хороший человек, Джек, о тебе будут вспоминать только хорошее. Закрой глаза.
Робертсон закрыл глаза.
Сцилла поразился, как трудно ему нажать на спусковой крючок. Он не боялся, что пули, выпущенные в спешке, застрянут в стенах и поставят под большое сомнение версию самоубийства. Трудно было потому, что работу этого рода он выполнял или в целях самозащиты, или под влиянием сильных эмоций, но сейчас, в эту минуту, работа предстала в своем чистом виде, работа мясника, и если ее становится трудно выполнять...
Сцилла навел пистолет на висок, но не стрелял.
– Расскажи мне, как ты сегодня пообедал, Джек. – Палец на спусковом крючке напрягся.
– Зачем?
– Я хочу, чтобы ты думал о еде, о вещах радостных и приятных, о профитроле и марочном портвейне, потому что... последние годы были трудными для тебя... грозил еще один инфаркт, а после него ничего нельзя в рот брать, кроме сельдерея, я хочу, чтоб ты знал... я ведь делаю тебе услугу, так ведь, Джек?
– Ради Бога, Сцилла, ты ведь обещал без боли!
Сцилла выстрелил в висок, в нужную точку. Потом аккуратно вложил пистолет в руку Робертсона.
– Спи спокойно, Джек.