Любожид
Шрифт:
Вари но тело молчало, лежа под ним расслабленно и бездыханно.
Только кратер ее паха все раскрывался и раскрывался, как штольня секретного оружия и как живой тюльпан. Рубинчику даже захотелось повести обратный отсчет времени, как при запуске ракеты: «десять… девять… восемь… семь…»
Но он недосчитал и до пяти, как кратер открылся весь и настежь, а его розовые створки вытянулись навстречу его копью с плотоядной жадностью и откровенным нетерпением.
Гремело, грохотало «Болеро».
Усмехнувшись, Рубинчик сдвинулся бедрами еще ниже, изготовил свое копье к точному удару по центру кратера, напружинил спину и бедра, но вдруг…
Дикий, на полном дыхании крик изошел из Вариной груди:
– Не-е-ет!!!
– Да… – сказал Рубинчик негромко и не столько ей, сколько себе.
– Не-ет!!! – Ее тело забилось под ним со звериной силой, ее руки напряглись, ее бедра рванулись в сторону. – Не-ет! Я не хочу! Не-ет!
– Да! – хрипло сказал Рубинчик и стальным обхватом заломил ей руки под ее спину, а ногами расщепил и подпер ее бедра.
Теперь она не могла ни шевельнуться, ни выскользнуть из-под него. И – наконец! – он стал приближать к ее горящему кратеру раскаленную луковицу своего копья.
Этот миг он не мог отдать вечности, не запечатлев его в своей памяти. Держа Варю жесткими волосатыми руками и расщепив ее чресла своими волосатыми ногами, он посмотрел на приближение своего копья к губительной расщелине, и вдруг Варя подняла голову от подушки.
– Нет! – выкрикнула она резко, с ненавистью и в голосе, и в открытых бешеных серых глазах. И – плюнула ему в лицо.
– Ах ты курва! Да!!! – взорвался Рубинчик и злобно, рывком, одним мстительно-диким кинжальным ударом вломился в нее сразу по рукоятку, вложив в этот удар всю свою силу и весь свой вес.
Ему показалось, что он даже услышал звук лопнувшей плевы – услышал сквозь грохот финальных тактов ликующего и издыхающего «Болеро».
– А… ах… – Глубокий выдох опорожнил Варины легкие, ее тело вытянулось под ним и ослабло в тот же момент. А глаза закрылись.
И даже там, внизу ее живота, в ее жарком кратере все замерло и омертвело.
Рубинчик упал на Варю и вытер ее плевок со своего лица о ее лицо и губы. И так, не двигаясь, они лежали с минуту под истаивающие аккорды музыки. Но затем, когда последний аккорд, словно хвост умирающей ящерицы, упал в утомленную тишину, Рубинчик ощутил тихую, новую жизнь в живых ножнах вокруг его победоносного и по-прежнему напряженного копья. Плотное, теплое, влажное ущелье этих ножен нежно сжалось вокруг него и, пульсируя, медленными волнами понеслось по нему внутрь, в себя. Все быстрей и быстрей, как пульс…
Это было невероятно, немыслимо, нереально!
Но это было с ним, с Рубинчиком – он ощущал эти всасывающие мышечные волны ее плоти по всей длине своего копья! То, что бездарные онанисты делают руками, то, что лучшие женщины мира делают языком и губами, эта юная мытищинская княжна делала мышцами своего кратера. Но эффект и наслаждение были несравнимы!
– Еще… еще… – тихо, словно в бреду, зашептали его губы, он обнял Варю, сжал ее руками, перекатился с ней на спину и тут же расслабился, позволяя теперь ее кратеру делать с ним все, что угодно – втягивать, всасывать, обжимать кольцами своей плоти и, пульсируя, катить эти волны по его члену вверх, все выше… выше… выше…
– Господи! – шептал он про себя, вытягиваясь под Варей как струна, запрокинув голову и открыв рот в немом крике восторга и боясь дышать. – Господи!
Его пальцы нашли ее грудь, изогнулись, зажали в фалангах ее соски и стали жестко, сильно, до боли крутить и выворачивать их, но там, внизу, жадные волны ее мышечных спазм все равно все ускоряли и ускоряли свой горячий пульсирующий бег, словно спеша выжать, выдавить, высосать из него его мужскую силу, его кровь и душу.
«Нет! – заорало в нем его угасающее сознание. – Нет! Держись! Продли это! Держись еще! Еще…»
Его руки уперлись в ее плечи и стали отталкивать их от себя, отжимать ее тело, впившееся в него целиком и прилипшее к нему, как медуза, всей своей кожей. Она поддавалась нехотя, уступая его мышечной силе, но и уступив, отлипнув, тут же подтянула вперед колени, уселась на нем, запрокинув свое белое тело назад и замерев без единого движения. Теперь она вся, целиком, превратилась в продолжение своего кратера, который работал уже как пылающий кузнечный горн.
Рубинчик не жил.
Он не дышал, он не слышал своего сердца, и пульс его замер.
На окраине его сознания, зажатого пыткой дикого, языческого наслаждения, проплыла мысль, что, может быть, он приблизился к тем ощущениям, которые испытывают женщины, но и эта мысль утонула в нем, как жалкая лодка с порванным парусом.
Рубинчик перестал думать, контролировать себя и понимать, что с ним происходит. Он превратился в дерево, растущее вверх всеми соками своих корней и уходящее кроной в заоблачные выси. Он превратился в подводный стебель, рвущийся сквозь плотную тропическую воду в какую-то другую форму жизни – высокую жизнь над водой в разряженной атмосфере облаков и птиц. Именно там, в этой заоблачной выси, жил еврейский Бог Яхве, сияющий и недостижимый. Рубинчик вдруг увидел его ясно, близко, в ярком солнечном свете, а рядом с ним, на соседнем облаке – свою молодую маму, круглолицую, счастливую и с маленькими смешливыми ямочками на щеках…
Он аркой выгнулся на лафете постели и взмыл в это небо всем своим гудящим телом, как взлетает ракета. От этого взлета заложило уши, лопнули вены и освободилась душа. Но когда он уже приближался к Богу, когда он почти долетел, он вдруг ощутил, что силы оставили его, инерция полета иссякла и –
атомный взрыв сотряс его тело…
гигантское белое облако вырвалось из него в гудящий огнем кратер Вариного тела…
этот атомный гриб все рос и рос, наполняясь новыми взрывами и облаками…