Любавины
Шрифт:
– У нас сейчас есть возможность послать двух человек на двухгодичные курсы оперативных работников. Подумай, через недельку зайди. У тебя знакомые есть в городе?
– Нет, никого нету.
– Хочешь, пойдем ко мне?
– Нет, я домой пойду. Пойду отдохну маленько.
– Ну, ладно. Заходи через недельку, – подполковник встал, пожал руку Ивлеву.
Ивлев вышел из милиции… Остановился на улице, долго соображал: что сейчас делать, с чего начинать. Слишком много сразу свалилось всего. В голове путаница, на душе мглистая, сырая тяжесть-боль. Пошел домой. Шел, как ночью: боялся, что оступится и будет долго падать в черную, гулкую яму.
Дома, на двери, нашел записку:
«Не радуйся сильно, ты свое получишь, скрываться бесполезно – смерть будит тижелая».
«Тоже в смерть балуются, – как-то равнодушно подумал Ивлев. – Всякая гнида грозится стать вошью».
В комнате холодно, неуютно, жильем не пахнет. Ивлев включил свет, не раздеваясь, лег на кровать лицом вниз. Подумал, что надо бы запереться, но лень было вставать, и страха не было.
«Пусть приходят. Пусть казнят».
Захотел представить человека, автора записки, – всплыло лицо, похожее на лицо Шкурупия.
«Надо же так безответственно брякнуть: смерть будет тяжелая. Посадить тебя, сволочь, голой задницей в навоз и забивать осиновым колом слова твои обратно в глотку. Чтобы ты наелся ими досыта, на всю жизнь».
Опять потянулась бесконечная ночь. Часа в два Ивлев встал, нашел письма к Марии с родины, списал адрес и составил телеграмму ее отцу. Он знал только, что тот работает секретарем райкома партии на Алтае.
«Срочно вылетайте помочь Марии». Адрес и подпись. И стал ждать утро. Ходил по комнате, думал о чем угодно, только не о делах сегодняшнего дня. Вспомнил почему-то, как он пацаном возил копны, и его один раз понесла лошадь. То ли укусил ее кто, то ли испугалась чего – вырвала из его слабых ручонок повод и понесла. За ним на другой лошади летел мужик-стогоправ, не мог догнать, кричал: «Держись за гриву! Крепче держись!… Отпустишься – запорю потом!». Зыкнуться бы тогда головой об землю – ни забот бы сейчас, ни трудностей не знал.
За окном стало светлеть. Ивлев прилег на кровать и забылся в зыбком полусне.
Через два дня прилетел Родионов.
Ивлев шел с работы и увидел на крыльце своего дома пожилого мужчину. Он догадался, кто это.
– Здравствуйте. Ивлев.
– Здравствуй. Я – отец Марии.
– Я догадался. Сейчас войдем, я расскажу все, – Ивлев отомкнул замок, впустил Родионова в дом.
– Ну? – глаза Родионова покраснели от бессонницы. – Слушаю.
– Мария спуталась здесь с плохими людьми… В общем, ей грозит тюрьма.
– Что они делали?
– Воровали. А кто помоложе, продавали. Ворованное хранилось у Марии.
Левый уголок рта у Родионова нервно дергался книзу. Он закурил, крепко прикусил папироску зубами.
– Ты – муж, насколько я понимаю?
– Да.
– Как же ты позволил?…
– Я не знал ничего. Она еще до меня была знакома с ними.
– Сейчас она где? Сидит?
– Нет, не сидит. Но я не знаю, где. Она ушла из дома. Можно в милиции узнать, где она сейчас.
– Пойдем в милицию.
Почти всю дорогу молчали. У самой милиции Ивлев тронул Родионова за рукав, остановил. Сказал, глядя прямо в глаза ему:
– Как-нибудь отведите ее от тюрьмы. Она пропадет там.
Родионов смотрел на зятя угрюмо и внимательно.
– Как вы жили?
– Плохо жили. Любви у нее никакой не было… Почему пошла за меня, не знаю.
– Телеграмму-то раньше надо было дать.
– Я сам не знал, что так обернется…
– Пошли.
К начальнику Родионов вошел один. Ивлев сел на диван и стал ждать.
Ждать пришлось около часа. Наконец Родионов вышел… Увидел Ивлева, подошел, сел рядом.
– Ну?
– Плохо, – тихо сказал Родионов. – Не знаю… – Помолчал, повторил: – Не знаю.
– Я тоже зайду к нему, – Ивлев поднялся.
Родионов, продолжая сидеть, – Ивлев видел, как он раза два незаметно, под пиджаком, погладил левую сторону груди, – сказал:
– Я схожу к ней, а ночевать приду к тебе.
– Хорошо. Найдете?
– Найду.
Ивлев вошел к начальнику.
– Здравствуйте.
– Здравствуй. Садись. Отца ты вызвал?
– Я.
– Поздновато. Дело-то уже там гуляет, – подполковник показал глазами на потолок – на втором этаже была прокуратура. – Я лично ничего не могу сделать. Жалко, конечно, отца.
– Неужели ничего нельзя сделать?
Начальник не сразу ответил.
– Не знаю. Может, и можно что-нибудь… Там, – он кивнул в сторону окна, в направлении к центру города. – Там – люди большие. Подумал насчет нашего предложения?
– Думаю.
– Давай, давай, думай. На, кстати, эти документы. Мой тебе совет: иди к нам. Что вы боитесь милиции, как пугала?
– Я не боюсь. Но подумать-то надо.
– Вот и думай. Проучишься два года, начнешь работать, а там можно подавать заявление о восстановлении в партии.
– Подумаю. Один вопрос можно?
– Можно.
– Почему вы именно меня хотите послать? Что, желающих что ли, нету?
– Желающих больше, чем надо. Это, знаешь… потом поймешь. Жду тебя через три дня.
Ивлев взял документы и вышел из кабинета.
«А ведь пойду, наверно, в милицию-то», – подумал он.
Родионов пришел поздно. Мрачный.
– Вот какие, брат, дела. Дай умыться.
Ивлев налил воды в рукомойник, подал мыло, полотенце. Очень хотелось спросить о Марии – что она, как? И не хватало решимости. Родионов точно подслушал его мысли.
– Что же о жене-то не спросишь?
– Как она?…
– Плохо наше дело: и твое и мое.
«Уеду к чертовой матери отсюда, – решил Ивлев. – Поеду на эти курсы».