Ловкость рук
Шрифт:
Возвращение в Мадрид было возвращением в иной мир. В то время Луис заставлял домашних за все платить ему дань: за хорошее поведение за столом, когда приходили гости, – пять песет. За то, что он не орал песни, когда спала бабушка, – полторы песеты и так далее. Глория только молча наблюдала за братом. Однажды Луис с сестрой и братьями выпотрошили во дворе пуховую перину, и дон Сидонио в наказание запер их на весь день в спальне. Луис разделся сам и раздел братьев, и все нагишом, встав на подоконник, высунулись в окно. Была зима, дети дрожали от холода и плакали: «Мы замерзли». Под окнами начали собираться удивленные прохожие. «Это папа нас наказал». Через минуту возмущенная толпа ворвалась в дом, и дону Сидонио пришлось пережить неприятные минуты.
– То, что ты совершил сегодня, превзошло все мои ожидания. Ты потерял всякое чувство стыда. Неужели в тебе течет моя кровь? – и, хлопнув дверью, отец вышел из комнаты.
Такую сцену Глория видела впервые. Как только за отцом захлопнулась дверь, насмешливо тикая, пробили часы с кукушкой; на граммофоне, точно упрямое насекомое, монотонно и нудно продолжала жужжать застрявшая на одном месте пластинка. И Глории на миг почудилось, будто время остановилось и будто леденящий душу бой часов и жужжание пластинки были единственными признаками жизни в доме, где, подобно бледным отвратительным летучим мышам, поселились раздоры. Бабушка, держа молитвенник на коленях, громко прочитала вслух:
– Кто будет тот, кто осмелится сказать, что не все создано господом богом?
Все обернулись к бабушке, потому что не узнали ее голоса; казалось, ее устами говорила какая-то неведомая сила, которую Глория вдруг познала и которая хотя и непонятно, но выражала ее мысли. С тех пор прошло пять лет, но Глория не могла забыть тот день.
Луис погряз в бесстыдстве.
Да, в бесстыдстве он воздвигает преграду, чтобы порвать со всем и всеми, чтобы попрать уважение людей, собирая с них дань, – эти слова соединялись у Глории с другими:
– Замолчи, Сидонио, мальчик еще слишком мал.
Все это звучало, как нудная музыка, на фоне которой в течение многих лет разыгрывалась домашняя комедия. Луис был для нее путеводной звездой.
– Он пионер, благодаря которому ты смогла создать себе личную жизнь, – как-то сказал ей Бетанкур. – Вот польза, которую приносят младшие братья в семье.
Так оно и было. И ответ Луиса насчет пропавших марок был тому прекрасным доказательством. Глории хотелось поблагодарить брата за то, что он вытащил ее «из этого болота», где, по словам Бетанкура, «даже жизнь выдается взаймы». Но когда она собралась воспользоваться представившейся возможностью, все так перепуталось в ее голове, что она не знала, что предпринять. И Глория отступила. Хайме твердил ей о какой-то «трагической узости моральных устоев», но она не очень-то разбиралась в этих высокопарных разглагольствованиях и на всякий случай предпочитала отмалчиваться.
Долг до сих пор оставался неоплаченным. Было бесполезно напоминать о нем. Луис не обращал на сестру никакого внимания. Он, как сказал бы Хайме, «шел прямо к своей цели». Луис подождал, когда все уйдут, и вдруг обратился к сестре. Глория восприняла это как чудо.
– Пойдем пройдемся, – сказал Луис – Мне надо поговорить с тобой.
– Давай.
Они молча надели пальто. Донья Сесилия вдогонку крикнула:
– Застегнитесь получше. На улице очень ветрено.
Они вышли на улицу. Глория молча, немного взволнованная, шагала справа от брата. Она неотрывно смотрела на его ботинки, которые прокладывали тропку в опавших листьях каштана, и вдруг вздрогнула, услышав давно ожидаемый вопрос:
– Что ты сделала с марками?
Она кашлянула, прежде чем ответить.
– Я отдала их Суаресу. Он продал их одному коллекционеру.
– Сколько вам заплатили?
– Не знаю… Мало. Кажется, шестьсот песет.
– Это для Бетанкура?
– Да. А почему ты спрашиваешь?
– Он же еще в тюрьме.
Девушка отвела глаза в сторону. Она явно была смущена.
– Все оказалось напрасным. Должно быть, залог в таких случаях не действует, но Херардо уверяет, что Хайме скоро выпустят. Одного арестованного по обвинению в незаконном хранении оружия выпустили на свободу через десять дней.
Луис стал закуривать сигарету. Чтобы ветер не задул пламя спички, он зашел в подъезд.
– А как же деньги?
– Какие? Шестьсот песет?
– Да.
Глория в замешательстве остановилась.
– Тебе они нужны?
Луис сплюнул табачную крошку.
– Да.
Некоторое время они шли молча.
– Я… в тот же день передала их Херардо.
– Ты же сама сказала, что они не понадобились.
– Да, верно. Но у него были долги…
Глория в нерешительности замялась.
– Его родные не посылают ему ничего. Он на ножах со своими, они хотят, чтобы он вернулся домой. Он ни за что не хотел брать денег, но я узнала, что он нуждается…
Она умоляюще посмотрела на Луиса.
– Дура!
Луис выхватил изо рта сигарету и швырнул ее на землю.
– Ты дура.
– У него было столько долгов, – сказала Глория.
Брат даже не взглянул на нее.
– Долги… долги… Расскажи это бабушке, авось она тебе поверит.
Щеки Глории стали пунцовыми.
– Может… они их еще не отдали. Если хочешь, я сегодня же схожу к Херардо и скажу, что деньги нужны мне. Я ему расскажу…
– Мне надо пятьсот песет. Если тебе вернут пятнадцать реалов, можешь взять их себе.
– Если хочешь, я…
– Я ничего не хочу. Просто мне пришло в голову попросить тебя об одолжении. Не хочешь – не надо, дело твое.
Он говорил грубо, как человек, который отрекся от семьи, не признает ни отца, ни матери, как человек, который погряз в бесстыдстве. Боже, боже, до каких пор я должен это терпеть?Глория приложила руку к сердцу.
– Уверяю тебя… у меня нет этих денег. Честное слово, я отдала их Херардо. Если не веришь, можешь сейчас позвонить ему и спросить. Вот отсюда, из этого бара…
Устрицы. Аперитивы. Лакеи… И снова в ее памяти звучали слова дона Сидонио: «Без морали, без чести… как может жить человек?»
– Оправдываться умеет всякий. Я тоже мог тогда не брать на себя вину и оправдаться. Но мне хотелось помочь тебе.
Они дошли до Алкала и вдоль решетки Ретиро спустились к Сибелес.
– Да, я мог бы умыть руки. Но я не сделаю этого. Я мог бы сегодня вечером рассказать, куда девался альбом и с какими людьми ты водишь дружбу, а потом попросить у тебя прощения.