Чтение онлайн

— Эй, красотка! — осклабился подсевший к милующейся парочке рыжебородый горбун. — Старине Жилю тоже хочется сладенького. Как ты смотришь на то, чтобы пересесть ко мне на колени за пригоршню серебра? Не надолго, уверяю тебя!

— Эй, приятель! Полегче! Хоть бы лысину прикрыл сначала!

После этих слов нога в сильванийском ботфорте выбила из-под горбуна стул, а рука в черной перчатке с набойками схватила того за шиворот и отбросила под общий хохот к дверям гостиницы. Карнаж поднял стул и устроился на нем сам, облокотившись на спинку руками.

Парочка совсем не обращала внимания на происходящее и продолжала целоваться, словно остальной мир перестал существовать. Полукровка терпеливо прождал несколько минут, но потом всё же окликнул барда:

— Лан! Лан, черт возьми! Ты же мне всегда говорил, что вас связывает исключительно любовь к искусству!

— Вот я и выражаю эту любовь, — ответил ему человек на вид лет двадцати пяти-тридцати, освободившись из объятий страстной подруги, — коль скоро музы бесплотны и не могут принять твоего восторга в творческом экстазе… Рад видеть тебя, дружище! Какими судьбами?

На небольшом треугольном лице отразилась искренняя радость. Карие глаза весело посмотрели из-под сбившихся на лоб темных, вьющихся волос. Небольшая, аккуратно подстриженная бородка и усы обрамляли доброжелательную и открытую улыбку. Полуэльфка тоже развернулась к Фениксу, задорно подмигнула ему и, подхватив со стола лютню, уселась на скамье, что-то наигрывая.

— Ты здесь надолго? — спросил Карнаж, искоса наблюдая за тем, как разгневанный горбун, осыпая всех заранийской бранью, пробивался обратно в зал.

— Зачем? Мир огромен, и на одном месте долго оставаться нет смысла, — Лан склонился и вполголоса добавил, — тот, кого ты ищешь, здесь. Он попросил нас исполнить одну песню и щедро заплатил.

— Наконец-то! Я же говорил, что рано или поздно он снова придет к Хроносу на поклон. Чертов фанатик! — Феникс непроизвольно вцепился рукой в висящие у него на шее мешочки.

Барда передернуло от дикого взгляда загоревшихся азартом золотых глаз. Будто в противовес вспыхнувшей злобе «ловца удачи» полуэльфка заиграла тихую мелодию, чуть слышно, почти шепотом, напеваячто-то на лангвальдском наречии.

«Тарабарщина полукровок», как незаслуженно обзывали многие этот мелодичный язык, созданный бродягами и менестрелями за века скитаний по дорогам Материка. Небольшими группками, пытающиеся выжить и скопить на кусок хлеба, они развлекали народ в больших городах и окрестных деревнях. Сколько песен было сложено за все те времена, пока в Фивланде полукровкам не досталась крохотная земля, где позволили жить сильные мира сего, не раз спускавшие на менестрелей собак. Это была одна из тех немногих песен, которые Феникс знал, а не просто слушал, не разбирая слов. «Ловец удачи» переменился в лице, когда разобрал, что именно заказал тот, кого он столько лет тщетно искал по Материку, имея лишь скудную надежду на личную встречу.

Лан бросил на друга обеспокоенный взгляд, но тот кивнул, выдавив слабую улыбку, и, опершись лбом на руку, прикрыл ладонью глаза, вперив опустевший взгляд в доски стола. Бард пересел к полуэльфке, взял в руки гитару и, устроившись так, спина к спине, они заиграли. У всякого, кто когда-либо топтал своими ногами землю Материка, были в жизни страницы, которые тот с неохотой перелистывал на досуге или вообще старался забыть, словно школяр со злости вырывает из книги страницу с так и не вызубренным уроком.

Два инструмента повели неторопливый разговор, заставивший угаснуть прочие беседы и шумные обсуждения. От удивления, порожденного такой резкой сменой настроения вечера, даже оскорбленный Карнажем горбун остановился и, что-то недовольно проворчав, уселся за ближайший стол взявшись за кружку недопитого кем-то эля.

Всем им было что вспомнить — это была песня о них и для них. Тех, кто ни то и ни се, кто наполовину, кто вообще не в счет, а кто, возможно, один такой на всём белом свете. И никто, никогда не уступит им угла даже в плохо прогретой старой корчме у дороги.

Лютня плакала, своим тонким голосом, наворачивая слезы на лицах окружающих, размякших от пива, словно корки черствого хлеба в луже. Гитара служила лютне утешением, словно помогая выдержать мотив и не сорваться.

Голос спутницы Лана был странным и незнакомым, как у всех полукровок, словно смешение крови придало что-то чужое в звучание, но вместе с тем и завораживающее в этой своей чуждости. Хоть в чем-то было некое равенство свыше. Бард тихо подпевал. Его голос тоже звучал необычно для человека, хоть Лан и казался таковым с виду. Хотя, кто мог знать, где и как скажутся корни когда-то случайной примеси, что удружила, скажем, прабабка?

Разговоры погасли совсем. Собеседники, даже в самых дальних углах, осеклись. По старой традиции шляпа музыканта упала на пол.

Когда бард впервые принес едва написанную песню в гостиницу, он сделал так же, как делали нищие, прося подаяния. В те далекие времена музыка в трактирах и постоялых дворах людских королевств, где полукровок терпели, считалась своеобразным попрошайничеством, и шляпы клались на пол едва ли не чаще, чем на паперти у феларских церквей. Теперь же это стало больше данью традиции:

Наша кровь кипит, источая пар,

Унося с собой чуждой жизни дар

После сечи той не ушёл никто

Кто был рядом — пал, обратившись в дождь

Всех нас больше нет, а кто есть — не в счет

И не мы тогда открывали счет

Тем кровавым дням, дням мольбы и слёз

Гибели наших чад в памяти отцов…