Летуны
Шрифт:
— Куда теперь деть Черную Маску?..
А Кирюха как нарочно все сильнее сопит и возится.
— Тс… Идут, — ткнул его ногой Горка,- не ворочайся!
Дверь открылась, и в кабину просунул голову отец.
— Ну, товарищ, вылезай, — весело проговорил отец. — Будет, налетались…
Горка не шевелился.
— Ты что? — удивился отец, — да вылезай же! Мать тоже ожидает. Ну, скорей.
Но тут отец вдруг насторожился. В углу кто-то сопит и страшно возится. Горка вздрогнул и оглянулся.
— Эй, кто там! — окрикнул летчик.
Куча сразу же перестала шевелиться, и вдруг: — Пчи-и!..
Не выдержал Кирюха, пакля в нос попала.
— Пчи! Пчи!
Кинулся отец, давай руками шарить.
— Кто здесь? Говори, кто здесь? Ого! Что-то живое… Ага, попался… Вора поймал.
Вытащил на свет, стряхнул, так и ахнул.
— Кирюшка!
Весь измазанный, испуганный глядел на него парнишка.
— Ты как это сюда?
— Папа! Это-верная Маска…
— Какая маска?
Выволокли Кирюху наружу.
— Смотрите-ка, вот это-то, гостинец привезли!
Окружили бедного парня, а Кирюха все еще испуганно оглядывался на чужих.
В МОСКВЕ
На окраине, за заставой дымит большими трубами завод Добролета.
Готовит этот черный огромный завод стальных друзей — советские аэропланы.
Много цехов на заводе, а еще больше людей. Вот и в сборочном цеху пробные моторы. Разговаривать нельзя — все заглушает шум. А в механическом до боли трещат станки Серебряной тонкой стружкой вьется сталь под ножом.
Прямо на полу, на корточках кудрявый подросток Старательно обтирает паклей части машин. Около него банка с маслом.
Старый слесарь Василич, заправив что нужно в станок-сверло, отошел. Сел на табуретку, стал свертывать цыгарку.
Посмотрел на подростка через очки.
— А что, Кирюха, мать не приехала?
Парнишка поднял голову и ощерился.
— Вчера приехала, — весело ответил он и принялся быстрей обтирать паклей.
— Ну, как ей Москва-то наша показалась?
Кирюха рассмеялся.
— Голова, говорит, закружилась. Еле-еле разузнала. Милиционер довел по адресу. Теперь сидит у меня в комнате и боится выходить. В коридоре запутается. Знаешь, ведь какой большой дом-то?..
Василич дымил цыгаркой, зорко одним глазом поглядывал, как стальная серебряная стружка целым пучком тянулась к полу.
— Рада мать-то?… — спросил Василич.
— Меня в живых не считали. Там дома-то, — бойко продолжал парнишка, — письма мои все не доходили… Полгода все мать собиралась приехать. Вот и приехала.
Уж скоро гудок. Рабочие отирают руки чистой паклей и умываются. Пихают газеты в сумки и толпятся у выхода.
Ну, вот и гудок. Шарахнулись рабочие из ворот.
— Пойдем, Кирюха! — зовет Василич.
Кирюха с сумкой первый из-за ворот.
Дом-коммуна, где жил Кирюха Пшенов — большое трехэтажное здание, недалеко от завода. Кирюха жил с двумя товарищами в одной комнате.
Быстро летел по ступенькам, на второй этаж. Скорей по коридору, в первую дверь.
— Вот и я! — крикнул Кирюха. Повесил свою сумку на гвоздь, повернулся.
— Ну, что, маманька, не соскучилась?
Мать — сгорбившаяся, с жилистыми руками. Засучив рукава, в тазу стирала белье.
— Портки тебе надо постирать, — заботливо говорит она, — давай еще рубахи, какие есть.
Принялась с первого дня стирать и обшивать. Пол вымыла.
— Все хорошо, сынок, только вот примус твой никак не разожгу. Боюсь…
Вечером Кирюха водил ее в кино, в заводской клуб. Ничего не поняла старуха, и что теперь делается на свете — голову не приложишь.
— Ты чай, сынок, теперь в коммунисты записался? — спросила она его.
— Нет. Меня еще не принимают. Вот осенью в фабзавуч поступлю, тогда в ячейку пойду.
Как-то к Кирюхе пришел и старый товарищ Горка. Мать было не узнала его, чистый больно, да вежливый.
— А помнишь, тетенька, как ты нас молоком кормила? — смеется Горка.
Оставляет Кирюха мать жить в городе, у себя. Большая подмога ему, и товарищи рады.
— Нет, сынок. Умирать поеду к себе на родину, — говорила она. — Куда уж мне, старухе… Это уж вам…
Завернула в тряпочку она подаренный сыном Кирюхой червонец, перекрестилась.
— Ну, проводи меня, сынок. Загостилась.
Наложили ребята московских гостинцев ей целый сундучок, на вокзал проводили.
— Кланяйся там, маманька, Филину, Аркашке. Скажи, что приеду обязательно!
Ехала старая мать из чужого, большого города и на сердце у ней были две радости.
Одна — что своего Кирюху нашла. Вторая — что не напрасно сына вырастила.