Лётчик
Шрифт:
– Товарищ капитан, по-прежнему считаю, что ШКАСы для чайки оружие вспомогательное. Основное оружие – это эРэСы. О них что слышно?
– Слышно… Подвёл ты меня, лейтенант. Эти снаряды-то, оказывается, шибко секретные. Ко мне сразу особист дивизии: откуда знаю? Ну, рассказал, что есть такой москвич, Панкратов, а в Москве многое известно. В общем, не с руки мне в это дело соваться. Эх, испортил хорошее настроение. Одно слово – москвич… А я-то хотел о девушках с тобой поговорить, о театрах, в чём там ходят жене интересно…
– Кстати о девушках: я там познакомился, хотел жениться, но мне сказали, надо на это разрешение.
Капитан как кот доволен, щурится. Видимо, его настроение исправилось.
– Да, был недавно такой приказ. Ну, это к командиру или в дивизию. Значит, таки познакомился? А тут – нет разрешения, и пришлось вернуться?
– Я бы итак вернулся. Война скоро, надо срочно готовиться, а потом воевать. ЭРэСы нужны обязательно.
– Опять за своё… Вот не любят вас, москвичей, и я начинаю понимать, почему. Этак, если ты не угомонишься, то как с тобой и разговаривать. И о войне комиссар не советует трепаться, а об этих твоих снарядах – особист. И командир не хочет связываться. Так что ты бы попритих малость. Эх… Давай лучше о хорошем: техника тебе выделили. Специалист хороший, но с характером. А фамилия почти как у тебя – Панарин. Два пана будете. А звать его – Иван Прокопьевич. Иди, знакомься, а завтра полёты.
Кажется, настроение начштаба опять исправилось – шутка про панов ему явно нравится.
– Может, прямо сегодня и полететь для начала?
– Не спеши, налетаешься. Зайди лучше в столовую, не обедал, поди?
В столовой, как ни странно, меня помнят. Хотя я здесь два раза поел шесть недель назад. Покормили без возражений. Деревня, блин, дыра. Впечатлений мало, я для них что-то новое. Быстро ем и иду к своей чайке. Там мужик в грязноватом комбинезоне стоит.
– Товарищ Панарин?
– Так точно, товарищ лейтенант.
Протягиваю руку. – Давай уж на ты стразу. Нам вместе много работать, потом воевать. Я тебя буду Иваном Прокофьичем звать, а ты меня – как хочешь. Хоть Миша, хоть Михаил, хоть Михаил Семёнович.
Техник смотрит на меня несколько секунд, как бы оценивает. А потом делает знак рукой – отойдём, мол. Мы отходим метров на десять. Как бы теперь у нас разговор конфиденциальный. Хотя и у самолёта никого не было поблизости, и здесь чистое поле, так что чисто символический жест.
– Товарищ лётчик, а что у вас за самолёт?
– Экспериментальная чайка. Испытывали новое покрытие, в серию не пошло, дорого. А мотор – сам, наверно, посмотрел уже.
– Посмотрел. Аккумулятор, свечи, провода – всё не наше.
– С английского самолёта битого. Что-то и ещё могли по мелочи изменить, там мотористы мастера.
– Там много чего по мелочи, – техник смотрит на меня хмуро, даже исподлобья. Не верит. Впервые здесь моя версия не прокатывает. Ну не должен он точно знать, на что способны в Москве, да ещё и в головном КБ. А может, дело не в технике? Может, он чувствует, что я привираю? Такой вот чувствительный… Хотел было я уйти, но оборачиваюсь:
– Слушай, Иван Прокофьевич. Не знаю, в чём ты меня подозреваешь, и как тебе доказать, что я не шпион. Но делать я буду то, что сейчас скажу. До войны восемь месяцев остаётся, а мне ещё надо самолёт получше освоить, а главное – стрелять научиться. А потом буду воевать, и, вероятно, погибну за Родину за Сталина. Но до этого я хочу сбить фашистских гадов сколько смогу. А идти в бой без надёжного техника… Ты подумай, не хочешь со мной работать – попрошу другого.
– Извини, Михаил. У меня ведь отца их благородия повесили. А ты… как будто из них.
– Никто у меня за белых не воевал, ни отец, ни деды, ни о ком не слышал. Да, есть у меня образование. Ну и что? Я лётчик, буду летать и воевать. Машина, сам видел, хорошо отремонтирована. Мне надо чтобы и в июне она была не убитой, мотор мощность выдавал. А полетать придётся, мне ещё стрелять учиться и воздушный бой вести.
– Я получше многих за мотором буду ухаживать. Сделаю, что смогу. Но с запчастями и инструментами у нас бедновато.
– Иван Прокофьевич, а оружейник у нас будет?
– Нет. В полку оружейников на всех не хватает, поэтому они не закреплены индивидуально, как техники, а все вместе обслуживают все самолёты.
– То есть, спросить не с кого… Может, сами установим новые пулемёты, когда прибудут?
– Во всяком случае, я буду внимательно смотреть, чтобы не напортили.
– А об эРэСах ты слышал?
– Да, поговаривают техники и оружейники. Поступили они на склад в дивизию.
– И что говорят?
– Никто их не хочет. Они секретные, отчитываться замучишься. Ещё и запал электрический. А многие оружейники плохо понимают, что такое электричество, боятся его.
– А ты?
– А я понимаю. Могу установить, и недолго провожусь. А у тебя ещё и электрика… Выпрямитель, например – маленький такой, почти не весит. А я проверил тестером – он хорошо работает. Ну и аккумулятор, генератор – с электричеством проблем у тебя не будет.
– Завтра вылет, Иван Прокофьевич, возможно, не один, готовься.
– Какие будут указания?
– Пока не меняй настроек, триммеры, например. Слетаю как привык, а потом подумаем, что изменить. И ещё: у нас койки в казарме все продавленные. Нельзя ли найти доски, настелить их поверх сетки?
– Мы, техники и оружейники, на нарах спим. А вам, лётчикам, привилегия – кровати с сетками.
– В задницу такую привилегию, вся спина искривится.
– Есть у нас готовые щиты для нар. Я могу принести, поставить.
– Донести помочь?
– Не надо, люди есть, справимся.
Как ни странно, я нормально выспался. После всех поездок кровать и тумбочка, которые я могу назвать своими… Я здесь одну ночь был шесть недель назад, но как домой вернулся. Умывальник на улице – здесь, в Молдавии, не так холодно даже в октябре. Даже полезно облиться прохладной водой. И завтрак неплох…