Лёшка
Шрифт:
— Я сейчас, — сказал я, порываясь к вагону и чувствуя, что краснею. — Там… еще один… товарищ… Просил встретить…
— Это я просила, — улыбнулась Галина Андреевна. — А тот, «еще один товарищ», не приедет.
Меня как током ударило: она знает о Кате? И главное, знает, что Катя не приедет? Мир вокруг меня померк.
— Леша! — позвала Галина Андреевна. Я ожил и смущенно посмотрел на свою бывшую наставницу. — Пойдем…
Я засуетился. Схватил чемоданы и, увлекая за собой Галину Андреевну, нырнул в тоннель.
Нам посчастливилось. Мы сразу взяли такси.
— Ямская улица, сорок восемь, — сказала Галина Андреевна, и мы поехали.
«Ямская, 48». Странно! Этот адрес я уже где-то слышал. Нет, читал… Где же? Меня в жар кинуло, когда я вспомнил. На клочке бумаги, который мне дала Стрючкова. Бывают же совпадения!
Мы отпустили такси и вошли в подъезд.
Я удивился подъезду и лифту. Странные знакомые. Зеленый, под цвет молодой смородины, подъезд. Зашитое черной фанерой окно в двери. Коричневый шкаф лифта с традиционной формулой:
«Коля + Оля = любовь».
Все это я уже видел, и не раз. Где? В Москве, в родном доме, на проспекте Мира.
Когда мы позвонили, я уже знал, что увижу за дверью: тот же коридор, те же обои, комнаты, кухню, и был приятно удивлен, увидев то же и не то же. Коридор был таким же, как у нас, но в отличие от нашего его не загромождали вещи и весь он снизу доверху был увешан картинами. В комнатах, таких же, как у нас, было куда просторней, чем в наших. И походили они скорее не на жилье, а на милые художественные галереи, увешанные картинами и уставленные скульптурами.
Впустила нас девушка, моя ровесница, пасмурная, как ночь перед дождем, и рыжая, как луна, потупилась, теребя фартук. На кухне что-то шипело, фырчало, булькало, и я догадался, моя ровесница только что от плиты.
— Я не знала, что ты здесь, — вполголоса сказала Галина Андреевна, лаская девушку взглядом.
— Он не хотел… Я сама влезла, — также вполголоса сказала девушка. — Выспросила адрес и влезла…
— Знакомьтесь, — сказала Галина Андреевна.
— Наталья, — сказала девушка.
— Алексей, — представился я.
В маленькой комнате скрипнула дверь. Женщины настороженно переглянулись и притихли. Я догадался, в доме больной. И очень удивился, когда больной совершенно здоровым голосом позвал:
— Наташа!.. Галя!..
— Проснулся! — ахнула Наташа.
— Пойдем! — сказала Галина Андреевна и потянула нас за руки.
Мы вошли и обступили тахту, на которой лежал больной. «Иван Иваныч!» Я не подал вида, что узнал в лежащем хлебного лектора. А он меня наверняка не мог сохранить в памяти. Сколько лет прошло, как он выступал у нас в восьмом «Б»!
— Знакомься, Леша, мой муж, — сказала Галина Андреевна.
Какая-то непонятная сила, магнит какой-то поднял больного с постели, он сел, подмяв под себя подушки, и, как астроном, открывший звезду, уставился на Галину Андреевну.
— Галя, это правда? — Странно, спросив, смотрел почему-то не на Галину Андреевну, а на Наташу. — Ты решилась?
— Правда, папа, правда! — сказала Наташа. Губы у нее дрогнули, ресницы затрепетали, как крылья у бабочки, и она, обняв отца, утопила лицо у него на груди.
И тут вдруг меня осенило. «Рыжая…» «Старику на шею…» «Дом номер…» «Квартира номер…» Память высекала и высекала подробности, и я почти не сомневался, что сейчас узнаю самое главное.
Волнение улеглось, и больной протянул мне руку:
— Иванов… Иван Иванович… Директор Ведовского хлебного завода…
«Наш Иван-чай». Рука у меня дрогнула, и он почувствовал это.
— Алексей Братишка, секретарь комитета комсомола вашего завода, — сказал я и почувствовал, как у него тоже дрогнула рука.
Он нашел глазами Галину Андреевну и, кивнув на меня, спросил:
— Без сюрпризов нам, кажется, не прожить, а? — И ко мне, кивнув на Галину Андреевну: — Она про тебя много рассказывала, кроме одного, что тебя ко мне назначили.
Но Галина Андреевна не слушала его. Она во все глаза смотрела на меня, и глаза ее удивлялись.
— Ты уже секретарь комитета комсомола?
— Уже, — покорно вздохнул я.
В дверь позвонили. Галина Андреевна вышла и вскоре вернулась. На молчаливый вопрос Ивана Ивановича, кто там, — он спросил одними глазами — ответила:
— Так, дверью ошиблись. — И при этом длинно и многозначительно посмотрела на меня.
Я понял это как приглашение к прощанию и засобирался восвояси. Но семейство и слышать ничего не хотело. Побывать в гостях у директора хлебного завода и уйти не солоно хлебавши? «Где это видано, где это слыхано…»
Я остался и, когда пил чай, все поглядывал на Галину Андреевну. «Что означал тот ее длинный взгляд?»
Мы вышли вместе, я и Галина Андреевна. Я — домой, она — провожать меня. Пошли сквериком.
— Посидим, — сказала Галина Андреевна, и мы сели на скамеечку, возле которой, как на часах, стояли липки-подростки.
Шла ночь, глазастая от электрических огней Ямской улицы, от лун-шаров над сквериком, от звезд, висевших еще выше. Где-то, мурлыча, как сытый кот, погромыхивал гром, и безнадзорные зарницы, шаля с огнем, жгли спички. Свежо и вкусно пахло озоном. Я сидел, впитывал озон и вместе с ним то, что рассказывала мне бывшая наставница.
…Галина Андреевна росла в детском доме. Всю войну росла. А когда война окончилась, Иван Иванович, вернувшись с фронта, взял ее к себе. И она росла у его мамы, Надежды Дмитриевны. Потом мама умерла, Иван Иванович женился и жена Ивана Ивановича, Ольга Сергеевна, спровадила Галю снова в детский дом. Иван Иванович любил Ольгу Сергеевну и все ей прощал, хотя прощать не следовало: Ольга Сергеевна, родив Наташку, бросила дочь на мужа, а сама с Москонцертом — она была хористкой — уехала на гастроли. И потом так часто уезжала, что Наташка, когда научилась говорить, звала ее не мамой, а тетей. «Папа, папа, тетя приехала!» — кричала она, увидев Ольгу Сергеевну.