Чтение онлайн

— Ну-ка, уйми горлопанов, чтоб не орали!

— Ти-иша-а! — что есть мочи завопил исполнитель. — Председатель взаимопомощи сказать хочет!

Петька с ужасом смотрел на свою мать. Ему страшно было сейчас за нее. Такого распаленного злобой лица он у нее не видал никогда.

Высоко поднимая грудь, стесненную дыханием, она обвела всех взглядом и растягивала слова:

— Я вам ска-ажу, я вам, граждане хороши, скажу… Ну, Миколенька, — повернулась она к бревнам, где сидел Николай и покуривал, — ну дочирикался ты, советскую власть к точке довести пожелал, только сам ты до этой точки дошел. Тпру, дальше ехать некуда. Хорошо ты говорил, как топленое масло в горшок цедил, только с кем ты надумал последний мёт? С кем совет держал бедноту права голоса лишать? Ой, знаю, с кем, ой, догадываюсь! И как это ты весь распахнулся, как все потроха свои показал. Только чудно мне, не тому тебя обучали в Красной Армии. Ведь ты еще гимнастерку не износил. Мой совет: сними ее, она со стыда желтой стала. А еще хочется спросить тебя, не упомнишь ли ты, что говорил нам, как из армии пришел?

— Ничего не говорил! — выкрикнул Николай.

— Забыл? Память отшибло? А как распинался: «Вся опора советской власти в деревне — бедняки». Забыл, как с братьями телят пас, как кусочки собирал? Все забыл. Сам с собой теперь спорить принялся, с прежними своими речами.

Обращаясь к мужикам, спросила:

— Почему такой переворот произошел в человеке? А потому, что теперь он кнут забросил, сумку на портянки изрезал. Помогли ему. Из кредитки на лошадь ссуду получил, из комитета помощи я ему на корову денег дала, лесничество бесплатно из красноармейского фонда лес отпустило. На богатой жене обженился. В богачи полез Николай. Не одна, а две лошади завелись, корова с подтелком, овцы. И песни другие запел. Не по той дороге пошел, Коленька… О-ох, не по той…

Прасковья предложила тоже, как Ефрем, — разложить налог на имущих. За Прасковьей выступил молодой парень.

— По словам своего товарища, — спокойно начал он, — вот что скажу. Мы вместе были с ним в Красной Армии. Политчас тоже слушали вместе, но не такой он был там, каким стал сейчас. Это, верно, его хозяйство с пути сбило. Кроме того, что ему помогли, он сам с Лобачевым спутался, мясом торговал втихомолочку, а на берегу Левина Дола и синий дымок пускал.

— Врешь! — крикнул Николай.

— Ну вот, за живое задел. Да ладно уж, гнал самогоночку, дело прошлое. С этого и разбогател. А богатый бедного, как сытый голодного, не разумеет. «Бытие, — говорил нам политрук, — определяет сознание». Я это запомнил. И верно выходит. У Николая раньше была жизнь бедная, и он сознанием за бедноту стоял, сейчас к кулакам подался, и сознание пошло против… А вам, граждане, орать «согласны» нечего. За такую контрреволюцию вам всем по шапке нагреют. Мое такое предложение: в первую очередь обложить кулаков: Лобачева, Нефеда, Митеньку, Федора, всех мельников, маслобойщиков, дранщиков, а потом на зажиточных перевести.

— Зажиточных так зажиточных, мне все равно! — прокричал исполнитель.

— Для тебя разницы нет? — опросил его Петька.

Исполнитель оглянулся на него, хотел что-то ответить, но увидел Алексея, вприщурку улыбающегося, и крикнул мужикам:

— Граждане, вы приказали мне, чтобы я привел Алексея Матвеича. Вот он сам пришел. Говорите.

Как только исполнитель упомянул об Алексее, на крыльцо вбежал Кузьма и настойчиво зашептал:

— Ни в коем случае не отказывайся. Аль с ума сойти? Нет, нет…

— От чего? — удивился тот.

— Говори, не отдам. Пошли их подальше.

Игнашка, совсем уже почти ослепший, сидел на мяльнице, возле крыльца, и то в одну сторону вертел головой, то в другую.

Услышав, что заговорили про Алексея, он грязным рукавом никогда не скидываемого кафтана протер глаза и заорал:

— Знамо отобрать от него землю! В городу работает, жалование сразу в месяц на лошадь огребает.

— Ты молчи, слепой черт! — крикнул на него Гришка Гудилов. — Тебя не спрашивают.

— Молчу, — согласился Игнашка, услышав окрик самостоятельного, богаче его, мужика.

Алексей догадался, что вопрос поднимают о лишении его земли. И, странное дело, хотя он и сам решился отказаться от нее, даже был недоволен, что брат все время получал, — сейчас, как только подняли вопрос, невольно почувствовал обиду, и на момент показалось ему, что земля… уходит из-под его ног. Его охватило волнение, словно он в чем-то провинился. Но все это было глубоко внутри. Сейчас решил молчать и присматриваться, как они станут обсуждать вопрос и кто собственно из них будет настаивать на лишении земли. Он вглядывался в лица мужиков, словно хотел проникнуть сквозь их глаза в нутро. Напрасно. Мужики, как только поднялся Алексей, сделали такой вид, будто его совсем тут и не было. Они прятались друг другу за спины или смотрели в стороны, и на всех лицах было выражение, точно не они поднимают этот вопрос, а кто-то другой.

— Что молчите? — опросил исполнитель. — Раз позвали, говорите.

— Ты сам говори, — послышался чей-то тихий совет.

— Са-ам? — протянул исполнитель. — Что мне, больше всех надо?

И после некоторого молчания обернулся к Алексею.

— Они вон хотят узнать, отказываешься ты от земли иль судиться придется.

Сбоку зашептал Кузьма:

— Судиться, судиться.

Митенька Карягин, арендатор госфондовской земли, пустив густой дым, словно не Алексею, а рядом с ним мужику, громко посоветовал:

— Знамо, отказаться надо. Коль сам не работает в хозяйстве, пущай землю отдаст другому.

— Не тебе ли? — все-таки не утерпел Кузьма.

— Хоша бы и мне, — равнодушно ответил он. — Я не откажусь.

— А это видал? — показал Кузьма кулак.

— У меня своих два, — не смутился Митенька. — Кулаками мне нечего грозить, я сам кулак.

— Вот и есть! — подхватил Кузьма. — Неспроста восемьдесят десятин пять лет арендуешь.

— И еще пять буду арендовать, а вам завидно? Я культурный хозяин, а вы кто?

И, словно ужаленный, размахался руками.

— Вы кто такие? Тьфу!.. Подметки моей не стоите. Думаете, артель взялись организовать, цари и боги? Знаем, куда метите, да не пройдет вам. Не-ет, не пройдет! Земля по вас не плачет.

— По тебе истужилась? Ах ты, культурник!..

— Не ругаться! — успокоил исполнитель. — О деле надо говорить, а то сейчас коров пригонят.

Племянник Гришки Гудилова, недавно отделившийся от своего богатого отца, чтобы не платить налога, с ласковой усмешкой принялся урезонивать: