Чтение онлайн

Две фигуры в спортивных костюмах приближаются к машине. Одна несет пакет из оберточной бумаги, другая, побольше, гневно жестикулирует двумя большими руками - будто в кастетах, так густо пальцы унизаны перстнями. Голоса усиливаются по мере того, как увеличиваются фигуры, приближаются, нависают над капотом, влезают в машину раздельно - каждая со своей стороны.

– …в виду, я думал, ты хочешь подломать лавку прям щас, бля! Какого хрена ты там делал, братан?

– Старуха уронила сдачу, вот и все. Я ей просто помог деньги подобрать.

– Ну ладно, урод ты безмозглый. Козел недоделанный, вот ты кто.

Двигатель с ревом оживает.

– Чё это? Чё я вдруг козел?

– А то, что она теперь наши морды увидела, вот чё! А? Срисовала наши хари, бля, не понимаешь, что ли! Господа бога душу мать.

Даррен включает передачу и выруливает задом на дорогу, так быстро, как только позволяет старенький заезженный мотор.

– Ну хорошо, а зачем тебе понадобилось туда вламываться? Теперь уже только дурак не догадается, чего мы хотели, скажешь, нет?

– Иди в жопу, Алистер.

– Ты, кажется, сказал, что мы все равно маски наденем.

– Так нам теперь ничего другого и не остается, что, не так? Кретин ты дребаный, Алистер. Ей-богу. Все из-за тебя через жопу. Козел.

Алистер, не говоря ни слова, вынимает из бумажного пакета коробочку с помадкой и кладет себе на колени. Разглядывает ее - на крышке нарисован беленый коттедж на склоне холма, у озера, похожий на тот, в каком жила его бабка, а владелица лавочки, ее очки, ее акцент напомнили ему самое бабушку. Он открывает коробку, предлагает Даррену, тот шипит и мотает головой, так что Алистер забирает свое предложение обратно и ест помадку большими кусками, едва жуя, так что она превращается у него во рту в толстую сладкую пленку. Глазея из окна.

Мобильник разражается музыкой: « Ты не пойдешь одна » [9]. Даррен хватает телефон, бросает взгляд на дисплей и прикладывает трубку к уху.

– Да, Томми… не-а, еще пилить черти-скоко… а хрен его знает… не… угу, хорошо… слушай, ты Питера видал? Питера Клюва?…скажи, чтоб звякнул мне, как только сможет, а?… да, хорошо… угу… но проблемо… не, я щас выключу трубу, у меня батарейка садится… пусть оставит сообщение, бля… я тебе сам позвоню… угу… ну бывай, Томми.

Он выключает мобильник, бросает его через плечо на заднее сиденье.

– Чё…

– Заткнись, Алистер. И не разевай хлебало в ближайшие десять минут, а то получишь в харю.

Алистер погружается в молчание и некоторое время хранит его. Лишь мотор рокочет, напрягаясь, да в ушах слышен хлюп - Алистер обсасывает и пожирает помадку.

Не знаю, почему так, но в етой поликлинике, что на Чёрч-стрит, в приемной вечно сидит куча годных женщин. Не в смысле годных к службе - если б они были в етом смысле годные, чего б им было делать у врача?
– а в смысле привлекательных, лакомых таких. Вон та, например, что сидит у фикуса, темноволосая, смуглая, книжку читает. Отпадная баба. И с характером: вокруг полно алкашей, бомжей каких-то, видно, у них диспансерный день сегодня, а ей плевать, читает себе и все, ждет приема. Один из бомжей трясется, что какающая болонка, судорожные подергивания, конвульсивные движения, типа, и процарапывает дыры у себя на руках, на желтоватой коже, а ето у него уже с печенью проблемы, печень не справляется, и желчные соли накапливаются в коже, поетому он такого желтушного цвета. Желчный пигмент. Ранняя стадия цирроза. Недолго осталось бедняге. Завязывай, братан, пока не поздно. Да я-то знаю, что не завяжешь.

До чего знакомы эти места, приемные в поликлиниках. Столько времени я провел в них, пока встречался с Ребеккой, околачивался, мерил шагами коридоры, когда душа горела, надыбать рецептов на темазики или еще чего-нибудь такое, что мы могли поиметь на халяву, чтоб продать и выручить денег на выпивку, или самим схавать, чтоб выпивка, на которую у нас хватало, накрывала посильнее. Темазепам превращает пиво в виски, ето правильно сказано. Столько времени я провел в етих местах, мрачных, казенных, набитых больными. Здесь приходят на память отчаяние, пот, жажда, тоска, пытка сухостью. Мы с Ребеккой рявкаем друг на друга, огрызаемся. И прочие алкаши да нарики вокруг, кто подтекает, кто капает. Проклятые, жуткие дни. И теперь я вижу кругом себя людей в том же состоянии, в каком я был тогда, и от этого я

от этого я

только отключаюсь

Меня кто-то зовет по имени. Я вываливаюсь из транса, все сидящие в приемной пялятся на меня, кроме хорошенькой девушки с характером, регистраторша за стойкой улыбается и протягивает мою медицинскую карту и опять называет мое имя. Я улыбаюсь, иду к ее прилавку и забираю карту. Большая, толстая пачка бумаг.

– Доктор Хойк , последний кабинет по коридору слева.

– Пасиб.

В трансе так спокойно. Ничего, кроме моего тела, ни прошлого, ни будущего, ни памяти, ни мира. Только я и мое сердце бьется. Полное обнуление, полная смерть эго, ничего, чистый покой. Прекрасно. Жаль, что там нельзя остаться навсегда.

Стучу в дверь. Хороший мужик этот доктор Хойк. Голландец, наверное. Хороший парень. Кажется, в «Рене и Стимпи» [10] собаку так зовут? Да, вроде так. Рен Хойк. Врач кричит, чтоб я вошел, и я вхожу.

– Как поживаете?

– Отлично, - говорю.
– Неплохо.

Отдаю карту, он ее листает.

– Что-нибудь беспокоит? Боль, зуд?

– В руке-то?

– Да.

– Нет.

– Дурные запахи, краснота?

– Нет. Все хорошо. Если не считать, что полруки нету, типа.

Он улыбается.

– Ну, давайте посмотрим. Разденьтесь до пояса, пожалуйста.

Хватаю кофту за ворот и тяну через голову. Моя половинчатая рука тоже тянется схватиться за что-то, хочет помочь, но только мешается, так что приходится велеть ей стоять на месте и слушаться, пока я стягиваю с нее куртку. Статическое электричество потрескивает у меня в ушах, чувствую, как волосы встают дыбом. Приглаживаю их ладонью и кладу куртку на колени, а доктор Хойк подъезжает ко мне на своем стуле, взглянуть поближе.

– Давайте посмотрим.

Поднимаю к нему культю. Глазам вдруг становится жарко, хочется плакать; ето накатывает по временам, быстро, внезапно, до того жалок мой обрубок, укороченный, слабый, будто не часть меня, а какая-то жутко уязвимая и беспомощная тварь. Тварь, изначально бывшая доброй, нежной, а теперь именно поетому осужденная на страшные муки. Оконечность руки, гладкая, пустая, все черты стерты страданием.

А ну заткнись, не выдумывай. Ето ты. Ето ты. Ето не отдельная тварь, а часть тебя. Теперь - навсегда, бля, часть тебя.