Чтение онлайн

— А… это снова ты, — говорила она с наигранным равнодушием, прежде чем протянуть руку через порог и втащить меня в дом — и в свои объятия.

Вино отставлялось в сторону, снимки валялись в беспорядке на полу, а мы умудрялись наполовину раздеть друг друга, прежде чем успевали добраться до спальни.

Потом один из нас нехотя тащился вниз и на скорую руку собирал ужин. У нас появилась порочная привычка есть в постели, и каждый раз, когда была моя очередь готовить, Анна использовала полчаса моего отсутствия, чтобы просмотреть новые снимки с помощью лупы и маркера и отобрать лучшие фотографии за день.

— Какую вспышку ты использовал, когда снимал торговца оружием? — спросила она однажды вечером, разглядывая портрет гордого хозяина оружейного магазина в Бьютте.

— Никакой, — ответил я. — Только тот свет, что имелся.

— Шутишь! Как ты тогда добился такого особого сияния его лица?

— Повезло с заходящим солнцем. Когда я снимал, оно светило прямо в окна по фасаду.

— Как же, повезло, так я и поверила, — сказала она. — Ты его специально так поставил.

— Ну…

— Что касается твоих фотографий, то везенье тут ни при чем. У тебя все чертовски точно просчитано. Но выручает тебя отсутствие притворства. Готова поспорить, что начинал ты с манерных снимков…

— Возможно…

— Но считал себя настоящим художником, как и полагается парню из Барда.

— Наверное.

— Ничего удивительного. Нужно очень долго работать фотографом, чтобы научиться доверять своему глазу, сопротивляться желанию отредактировать кадр. Я до сих пор с этим борюсь.

— Те снимки, что я видел в твоей темной комнате, потрясающие.

— Оригинальные — да, потрясающие — нет. Они чересчур заумные. Слишком привлекающие внимание. Тогда как твои портреты… ты умудряешься придать им ауру случайности, хотя яснее ясного, что снимок тщательно продуман. Очень хитрый трюк.

— Я совсем недавно этому научился.

— Я догадалась. И когда ты прославишься и журналы станут о тебе писать…

— Этого никогда не произойдет.

— Не будь так уверен. Но когда это произойдет, неважно где, ты сможешь смело сказать, что нашел «свой глаз», когда приехал в Монтану.

— Верно. Монтана меня освободила.

— От чего?

— От профессиональной неудачи. Сомнения в себе.

— От чего-то еще?

Я тщательно подбирал слова.

— У всех свои скелеты в шкафу, Анна.

— Знаю. Вот только ты все еще очень осторожно знакомишь меня со своей историей.

— Так ведь прошло всего десять дней…

— Верно.

— …и ты тоже мне не обо всем рассказываешь.

Она посмотрела мне прямо в лицо:

— Ты хочешь знать, почему распался мой брак?

— Да, хочу.

Она некоторое время молчала.

— Ты видел фотографию на каминной доске внизу, где я с ребенком?

Я кивнул.

— С моим сыном, — сказала она, — Чарли.

Она помолчала.

— Он умер.

Я закрыл глаза. Ее голос оставался очень спокойным, сдержанным.

— Это случилось где-то через месяц после того, как была сделана эта фотография, — сказала она. — Ему тогда было четыре с половиной месяца. Он все еще спал в одной с нами комнате. И все еще просыпался по два-три раза за ночь. Только в ту ночь он ни разу не пошевелился. Мы с Греггом так чертовски устали за недели сна урывками, что заснули и проснулись только в семь утра. Я встала первой. И когда из люльки не донеслось ни звука, я поняла, что случилось что-то ужасное…

Она замолчала и отвернулась.

— Синдром внезапной детской смерти. Они это так назвали. Врачи «скорой помощи», доктор, который делал., они твердили нам, что у этого синдроманет ни причины, ни признаков…. Он просто «случается». Это всего лишь «один из таких случаев»… «Вы не должны себя винить». Но, разумеется, мы винили себя. Если бы мы проверили его посреди ночи. Если бы мы не были такими усталыми, если бы нам не хотелось проспать ночь, не просыпаясь… Если бы…

Я снова закрыл глаза — я не мог смотреть на нее. В темной комнате своего мозга я четко увидел Адама и Джоша.

— Брак должен быть очень прочным, чтобы можно было пережить смерть ребенка, — сказала она. — Наш таким не был. Через восемь месяцев я перебралась в Маунтин-Фолс. Никогда больше не бывала в Бозмане. Никогда не встречалась с Греггом. Не могла. Это невозможно пережить. Нужно научиться жить с этим. Прятать это от людей. Скрывать от чужих взглядов в своей собственной комнате, месте, о котором только ты знаешь и которое постоянно посещаешь. И как бы ты ни старалась, избавиться от этой комнаты ты не сможешь. Она с тобой навсегда.

Она взглянула на меня.

— Ты плачешь, — заметила она.

Я ничего не сказал, только вытер глаза рукавом рубашки.

— Я бы выпила виски. Мне кажется, и тебе не помешает.

Я спустился вниз, в кухню, нашел бутылку «J&B», два стакана и вернулся в спальню. Когда я сел на кровать, Анна положила голову мне на плечо и зарыдала. Я крепко обнимал ее, пока она не затихла.

— Никогда больше меня об этом не спрашивай, — попросила она.

В ту же ночь, позднее, я неожиданно проснулся. Электронные часы рядом с кроватью показывали 3.07. В спальне темно. Анна крепко спала, свернувшись калачиком. Я уставился в потолок. И снова увидел Адама и Джоша. Моих потерянных сыновей. Анна была права: горе — это твоя собственная темная комната. Только я свое горе навлек на себя сам. Убив Гари, я убил свою жизнь, жизнь, которой не хотел. До того момента, как она умерла.

Теперь все было ложью, притворством. Мое имя, мои документы, моя придуманная биография. Если у меня есть будущее с Анной, оно будет построено на этом притворстве, потому что ничего другого я ей предложить не смогу. Мне следовало послушаться своего инстинкта и не ввязываться в отношения. Но теперь — пусть прошло всего лишь десять дней — я не хотел ее отпускать.

На следующий день, в субботу, Анна разбудила меня, размахивая перед моим носом экземпляром «Монтанан».

— Вставай-просыпайся, ленивый народ, — сказала она. — Ты в печати.