Шрифт:
Корепанов Алексей
Круги времени
Горбовский устало опустился на скамейку и закрыл глаза. За бульваром грохотали трамваи, мимо шли люди и Горбовский отчетливо представлял, как они рассматривают его серебристый костюм, обмениваются репликами и не раз оглядываются назад, на него, тридцатидвухлетнего мужчину с непомерно усталым лицом.
– Старик, а вырядился как стиляга...
(О боже, что значит "стиляга"?!)
– Может, это иностранец какой?
– Ну да, иностранец! Напился и спит на солнышке.
(Неужели они в этом находят удовольствие?)
– Гляди, костюмчик шикарный.
– У моего Юрки не хуже. На толчке купил...
(На толчке? Толкать, толкаться... Толкаются и покупают костюмы...)
Горбовский невольно улыбнулся, но глаз не открыл. На это уже просто не было сил. К тому же болела голова - вероятно от удара о переборку
– и перед глазами стояла пелена, из-за которой все окружающее воспринималось как в тумане.
Горбовский сидел, вытянув ноги и вспоминал как очнулся в каком-то сарае на окраине, как долго пробирался по узким улочкам с деревянными домами - и вдруг вышел на широкий проспект, переполненный трамваями, троллейбусами, автомобилями. Он вспоминал как обескураженно стоял на углу возле красно-желтой ограды, стоял и смотрел на бегущие машины, на спешащих мимо людей в несколько непривычных его глазу костюмах. Затем он медленно пошел по проспекту, остановился у газетного стенда возле трамвайной остановки, долго изучал газету, взглянул на другую сторону улицы, на красный плакат "25 съезду KПCC - достойную встечу!", вздохнул и направился дальше.
Солнце палило беспощадно и он с грустью смотрел на длинные очереди, выстроившиеся возле цистерн с квасом, на бутылки с лимонадом, украшавшие витрины гастрономов. Пыль, жара, синие удушливые облака из выхлопных труб автомобилей, грохот трамваев и грузовиков, скрежет тормозов на перекрестках, толпы людей - все это обручилось на него после тишины, покоя и прохлады станции. К концу дня oн совершенно одурел и бесконечно устал, к тому же его мучил голод. Он еле доплелся до бульвара, пересекающего шумную улицу, и обессиленно сел на скамейку.
Впечатлений было слишком много и Горбовский даже не пытался разобраться в них. Для него ясно было одно: он очутился совершенно один в чужом городе, среди чужих людей и не к кому было обратиться за помощью - он слышал кое-что о психиатрических лечебницах...
Горбовокий незаметно для себя задремал и ему приснилась станция, он сам, а потом сегодняшний взрыв, в клочья разметавший сверхпрочные конструкции, разрушивший станцию и закинувший его в какой-то темный пустой сарай на окраине города. Горбовский вздрогнул и проснулся. Вероятно, он спал довольно долго, так как уже стемнело и на бульваре зажглись фонари.
Он встал, размял затекшее тело, провел рукой по лицу, уже покрывшемуся колючей щетиной и в растерянности вновь опустился на скамейку. Что же теперь делать? Куда идти? Всё произошедшее внезапным грузом навалилось на Горбовского и он вдруг почувствовал себя так плохо, что, обливаясь холодным потом, рванул ворот своего серебристого костюма и застонал.
– Вам плохо?
Участливый голос раздался у самого уха Горбовского и он открыл глаза. Над ним склонилась девушка лет двадцати четырех, в белом плаще, с сумочкой через плечо. Горбовский молча смотрел на нее и ему внезапно показалось, что он видит давно знакомое лицо. Светлые волосы, участливые глаза, в свете фонаря золотятся маленькие серьги.
– Ничего, уже лучше.
Он сел прямо и заметил, что девушка с любопытством смотрит на его костюм и устало усмехнулся.
– СмОтрите... И все смотрят... Целый день.
Девушка засмеялась, тряхнула головой и серьги заблестели маленькими каплями золота.
– Необычный у вас костюм...
– Ленинградская швейная фабрика-автомат, - измученно пояснял Горбовский.
– А разве есть такие?
– удивилась девушка.
– Нет, так будут, - махнул рукой Горбовский.
Девушка пожала плечами.
(Где же я мог видеть ее? А, чепуха, абсурд, конечно нигде...)
– Вы садитесь, - предложил Горбовский.
– Только не думайте, что я набиваюсь вам в кавалеры и не спрашиваете меня ни о чем. Мне трудно отвечать.
– Почему?
Горбовский потер рукой лоб, помолчал и вдруг, резко подняв глаза на девушку, выдохнул ей в лицо:
– У меня болит голова, я очень голоден, устал и вообще мне некуда деться, негде переночевать. Понятно?
Девушка растерянно глядела на него и молчала.
– Не бойтесь, я не сбежавший тюремщик и не сумасшедший.
– Какой тюремщик?
– Девушка медленно шагнула назад.
– Вы, наверное, хотели скаэать, заключенный?
– Ну да, - поправился Горбовский.
– Я не убежал из тюрьмы, но у меня нет никакого, - он замялся, - ну, удостоверения личности, что ли, и совершенно нет денег.
– Господи!
– девушка всплеснула руками.
Она помолчала немного, видимо колеблясь, пристально взглянула на Горбовского и внезапно решительно сказала:
– Знаете что, пойдемте ко мне.
– Ого!
– Горбовский изумленно поднял брови.
– А вы меня не боитесь? Я что-то не слышал, чтобы в ваше время девушки предлагали незнакомым мужчинам идти вечером к ним домой.
– Как вы сказали?
– удивилаоь девушка.
– В ваше время?
– Я хотел сказать, в наше время, - смутился Горбовский.
Девушка наклонилась к нему и тихо сказала:
– Я вас нисколько не боюсь. Знали бы вы какой у вас вид. Такой усталый и несчастный, что просто жалко смотреть.
Горбовский молча глядел на нее.
– Идемте, - мягко сказала она, улыбаясь и Горбовский улыбнулся в ответ и встал со скамейки.
*
– Между прочим, мы еще не познакомились, - сказала девушка, разливая чай.
Горбовский отодвинул стул, встал, одернул костюм и, откашлявшись, хрипловато произнес:
– Партан.
Девушка улыбнулась:
– И костюм у вас необычный и имя.
Горбовский смущенно кашлянул.
– А меня зовут Таня.
Девушка поставила чайник на подставку, подошла к Горбовскому и подала ему руку. Он осторожно пожал ее узкую прохладную ладонь.