Чтение онлайн

Я отчетливо вспомнила, как на следующий день пришла в школу. А после седьмого урока Александр Евгеньевич попросил меня задержаться. Стараясь скрыть бешеное сердцебиение, я осталась сидеть за партой. Это был класс географии. Александр Евгеньевич запер изнутри дверь, и сунул ключ в карман пиджака. Он опустился за свой учительский стол. Я сжалась на первой парте. Он смотрел на меня. У него были мягкие карие глаза. Так мы сидели, наверное, минут двадцать, молча. Потом он поднялся, немного походил по пустому классу и, открыв шкаф для учебных пособий, вынул оттуда небольшой старенький глобус.

— Помнишь его? — спросил он и покрутил глобус.

Губы мои спеклись, и трудно было даже прошептать что-то в ответ. Переживая все вторично, я опять волновалась, как тогда.

— Помню!

В том, что маленькая девочка влюбилась в своего учителя, не было ничего удивительного. Теперь, много лет спустя, я опять чувствовала себя этой маленькой девочкой. У Александра Евгеньевича была злокачественная опухоль, рак, и я знала: он скоро умрет. Рука его повернула глобус. В шестом классе мне грозила четвертная двойка по географии, тогда и появился этот глобус. Мы так же сидели вдвоем в пустом классе, и Александр Евгеньевич, поворачивая сине-голубой картонный шар, рассказывал мне одной о материках и о Великом океане, о том, сколько на планете живет людей. Только дверь теперь была заперта.

— Ты поняла? — наконец, сам прерывая молчание, спросил он.

Я отрицательно качнула головой. У него была мягкая улыбка, он немножко прищуривался, ему было неловко.

— Видишь ли, Анечка… — Ему было трудно говорить, и он говорил шепотом. — Я скоро умру… Конечно, ничего страшного в смерти нет, но я очень привязан к этой школе, а после смерти меня переведут на работу в другое место… Сама понимаешь… — Он помолчал. — Мертвые преподают только мертвым. Живые учат только живых. Такой у нас глупый закон…

— Но ведь я не умираю? — тоже шепотом спросила я. — Разве можно объединяться в… — Следующее слово далось мне с трудом. — В одно тело, если вы умерли, а я еще жива?

— Пока ты жива, это будет только твое тело, — сказал он. — Все подумают, что я ушел совсем. А ты через несколько лет вернешься сюда в качестве учителя… Ты согласна?

Он наклонился и поцеловал меня. Очень бережно, в губы, первый и последний раз.

Спустя три дня после нашего разговора в запертом классе Александр Евгеньевич умер. Это произошло в стационаре. А я сидела в своей комнате дома. Рядом на столе стоял унесенный тайком из школы маленький глобус. Я смотрела на глобус и никак не могла себе представить, что эта круглая штука через какое-то небольшое время станет частью меня.

«Может быть, она окажется в голове, — думала я. — Или в животе?»

Тикали, тикали часы… Я ясно почувствовала, когда сердце учителя остановилось, но ничего не случилось, только толкнуло болью в глаза.

— Нет! — сказала я себе и звонко хлопнула ладонью по глобусу. — Не вышло…

Глобус покачнулся и, медленно теряя форму, повернулся на своей черной кривой ноге. Мелькнули разноцветные материки и океаны… Мою комнату быстро заворачивало в мягкую темную паутину. Проявились голубоватые стены, белый яркий плафон, маски санитаров… Но это продолжалось одно мгновение, в следующую секунду я опять сидела у себя дома. Тикали, тикали часы. Только глобус исчез. Напротив меня на стуле не было ничего, только жирное пятно расплывалось в воздухе. Пятно было похоже на большую каплю сигаретного дыма. Меня била крупная дрожь, по лицу лился пот. Но я старалась не кричать. Потом я упала на постель лицом в подушку, в беспамятство.

Я очнулась. Была ночь. На стуле, где до того находился глобус, сидела женщина в странном черном костюме. На меня смотрели темные глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она и зачем-то поправила черную веревку, висящую кольцом на плече. — Не бойся меня, — сказала она. — Меня зовут Эльвира. Помнишь трубочиста?

— Того, что пропал из музея в прошлом году?

— А может, все-таки не пропал? — У нее была странная механическая улыбка. — Скажи, что ты помнишь? Что ты чувствуешь сейчас?

— А я ничего не помню… — сказала я, — ничего из того, что было…

— До того, как ты превратилась в крепа! — закончила за меня Эльвира, и в голосе ее звучали одновременно и материнская нежность, и неестественный для человека скрип механического горла.

— В крепа?!

Наверное, только в тот момент я окончательно осознала, что произошло.

— Никто не должен знать… — сказала Эльвира, и у нее опять был другой, на этот раз совсем механический, скрипучий голос. — Для живых ты остаешься живой. Пока живой!

Мрак, окружающий меня, медленно вращался, я больше не видела картинок своего прошлого. Но в этом не было необходимости. Память вернулась разом, вся, целиком. Достаточно было обратиться к себе, и легко всплывали ясные воспоминания.

Я вспомнила, как вернулась в школу, вернулась не сразу, через несколько лет — уже в качестве педагога. Все было так, как хотел Александр Евгеньевич. Он вошел в меня после смерти, но я не чувствовала его памяти. Он был во мне, он был я, я стала в каждом движении сильнее, опытнее, спокойнее, но я продолжала оставаться все той же Анной. Иногда вечером, стоя перед зеркалом и заглядывая себе в глаза, я вдруг находила перед собою его лицо.

— Обычно крепы состоят из нескольких мертвых, — сказал он мне однажды. — Мы с тобой исключение. Мы составим с тобой окончательное единство только тогда, когда погибнет твое тело… До этого времени я буду жить в тебе, но мы не будем одно.

Первые же месяцы работы в школе показали, что дети тянутся ко мне. Но поначалу было очень трудно. Возникала некоторая двойственность. Существуя в качестве взрослого человека, в качестве опытного педагога, я одновременно оставалась все той же глупенькой ученицей. И если бы не Эльвира, я, вероятно, ушла бы из школы через несколько месяцев. Я не ощущала себя нечеловеком. Крепы — это что-то иное, иная форма жизни, но теперь я была связана с ними до конца. По просьбе Эльвиры я водила детей на кладбище, подпольно устраивала телефонные экскурсии в прошлое. Мертвые не желали иметь с нами ничего общего, как, впрочем, и живые. А на детей мы все-таки рассчитывали.

Олега мы выбрали задолго до появления в нашем городе его отца. Но появился Алан Градов и спутал наши карты: он решил отнять у нас лучшего подопечного.

Мрак постепенно рассеивался, и возникало уже ощущение, что я падаю, стремительно лечу вниз. Но в падении не было страха. Только напряженное ожидание встречи. Я вспомнила, что наш план удался, что все получилось. Я восприняла внешнюю оболочку женщины, приехавшей с Градовым и умершей от ожогов на газоне перед стационаром. Лишь внешнюю оболочку: ни грамма разума, ни грамма сущности. Я села в самолет… Я села в самолет, а Арину Шалвовну, место которой я заняла, в это время придерживала Эльвира.