Крепы

Первую птицу я увидела средь бела дня в середине полета. Жуткое зрелище. Зеркальный глаз отражает белое солнце. Распластанные тонкие крылья, как два широких острых ножа, режут голубизну, и вокруг них будто искры.

Наш старенький ТУ совершал обычный рейс. Я разносила по салону воду и конфеты. Заметив за стеклом иллюминатора живую птицу, я не испугалась. Я даже не сразу удивилась — так все было обычно, так спокойно.

Ужас накатил лишь минуту спустя.

В откинутом кресле спал пассажир. Зажал в кулаке пластиковый стаканчик пепси-колы и отрубился, а по его лицу, по его закрытым векам, по губам скользила жутковатая черная тень. На коленях он держал старенький докторский саквояж. Необычная вещь запала в память.

И только тут я осознала: «Шесть тысяч метров, скорость — восемьсот. Как это вообще возможно? Птице не выжить на такой высоте!»

Я всматривалась в иллюминатор. Алюминиевое крыло самолета отражало солнце так сильно, что заболели глаза. Конечно, ничего уже не было — только белесый воздушный вихрь.

Возвращаясь назад по салону, я на всякий случай еще раз глянула в этот иллюминатор. Пассажир со стаканчиком в руке все так же сладко спал. Птица исчезла, и я уверилась в том, что ее и не было. Привиделась. Оптический эффект. Не выспалась накануне. Уж слишком в тот день было чистое небо. Слишком яркое солнце.

Я никому не стала рассказывать о галлюцинации: узнают — дисквалифицируют, летать не дадут. А спустя десять дней я снова встретила того пассажира.

Обратный рейс ночной. В иллюминаторы почти ничего не видно. Но я заметила за круглым стеклом какое-то движение. Будто на черноту ночи накладывались медленные взмахи крыла. Крыло было чернее ночи.

Неприятности начались сразу после взлета. Это был какой-то чудовищный рейс. Перемещающийся грозовой фронт, неполадки с левым двигателем. Неестественная сонливость — наверное, от перепада давления. Самолет совершил вынужденную посадку, но никакой передышки не было — и часа на земле не провели. А потом меня вызвали во второй салон. И уже по нервозной настойчивости звонка можно было догадаться: здесь добра не жди.

На первый взгляд, женщина, как и все остальные пассажиры в салоне, просто спала. Но привести ее в чувство мне не удалось. Ни окрик, ни похлопывание по щекам — ничего не помогло. Она была без сознания.

— Помогите Анне! — попросил слабенький детский голосок.

Мальчик сидел по другую сторону прохода, у меня за спиной.

Рука женщины была почти невесомой. Мне никак не удавалось нащупать пульс. Пришлось потревожить капитана.

— Герман Степанович, там женщине плохо! — сказала я, проникая в пилотскую кабину. — Врач нужен.

— Пассажиры спят? — спросил капитан. Он что-то переключил на своем пульте. — Ты вот что, Татьяна, попробуй сперва сама. Тихонечко. Поищи врача.

В пилотской кабине ровный свет, а в салоне полумрак, гул и дыхание. И в этом полумраке — лишь закрытые глаза и свисающие с подлокотников неподвижные белые руки.

— Граждане пассажиры, — почти прошептала я. — Граждане пассажиры. В первом салоне женщине плохо. Срочно нужен доктор.

Меня охватило странное оцепенение. Ноги ватные, в горле комок, так что говорить трудно, и сладкий ужас, постепенно вытесняющий все остальные чувства.

— Граждане пассажиры!

И тут поднялась эта старуха. Мы взяли ее на борт во время промежуточной посадки. У нее был отвратительный мокрый зонтик. Весь салон забрызгала.

— Вы доктор? — спросила я.

— Онколог. Что случилось? Что-то серьезное? Почему вы не сделали объявление по радио?

Противная старуха. Следуя за мной по салону, она не выпускала из рук своей безобразной старой сумочки. Так цеплялась за нее кривыми пальцами, что можно было подумать, за подкладкой там бриллиантов на сто миллионов.

— У вас есть какие-нибудь медикаменты? — спросила старуха.

Но ответила я не сразу. Мальчик, вызвавший меня, сидел в противоположном ряду: его рука все еще давила на кнопку, и я обернулась. Рядом с ним был тот самый неприятный пассажир с саквояжем на коленях. Он возвращался обратным рейсом — наверное, из командировки. У меня даже перехватило дыхание: за черным стеклом иллюминатора я совершенно ясно увидела развернутое острое крыло, зеркальный птичий глаз.

Птица смотрела на меня.

Нужно было перегнать самолет на резервный аэродром и заодно привести в порядок салон. За полтора часа до вылета мы вчетвером — два пилота, еще одна стюардесса и я — сидели в аэропорту, пили кофе. Хотелось как-то отвлечься от происшедшего накануне, но любой разговор неизбежно сводился к загадочным событиям предыдущего рейса.

После того как старуха-доктор взялась за женщину в красном платье, я еще успела сообщить капитану, что нашла врача, и прикатить тележку с аптечкой, но дальше в памяти провал. У остальных с памятью произошло то же самое. Несколько минут самолет шел на автопилоте: управлять было некому. Все отключились. И пассажиры, и пилоты. Все.

— Еще бы чуть-чуть — и с ангелами бы чокались! — Командир наполнил чашечку из кофейного автомата и вернулся за столик. — Дичь какая. Может, кто-нибудь объяснит, что с нами произошло?

Никто не ответил. Второй пилот пожал плечами. Сразу после посадки экипаж по требованию капитана прошел экспресс-анализ. Ни наркотиков, ни снотворного в крови. Специальная бригада с Петровки осмотрела самолет. Тоже ничего. Все чисто. Никакого отравления. Никакого снотворного. Никакого газа.

— Это из-за птицы! — уж не знаю зачем, сказала я.

— Из-за какой птицы? — насторожился второй пилот.

— Вы, мальчики, подумаете, что я свихнулась.

— Слово даю, не подумаем.

У нашего командира был такой серьезный взгляд, что сомнения пропали и я рассказала про то, что видела в иллюминаторе, про пассажира с саквояжем и про странную старуху, не выпускавшую из рук сумочку. Я просто уже больше не могла держать это в себе. Рассказывая, я очень рисковала. Ведь действительно: донесут и в принудительном порядке отправят на психиатрическую экспертизу. Но оба наши пилота отнеслись к моим словам с полным пониманием.