Крепы
Шрифт:
— Уходим… Уходим по одному! — говорил уже пьяненький Константин Афанасьевич, бывший политрук, допивая мою водку. — Кого пуля фашиста не убила, нищета сожрет! — Пафоса у него было хоть отбавляй, и фразы всегда одни и те же. — Теперь вот и Егор Кузьмич…
Мне было совсем плохо, я еле удерживалась на стуле, но все-таки нашлись силы, и я сказала:
— Заткнись ты, Константин Афанасьевич! Тошно же…
— Путаешь, путаешь, Герда Максимовна, я верно говорю. Ты там, — он показал пальцем куда-то в стену, предположительно, на запад, — не присутствовала, твоя кровь там не лилась… Ты друзей не теряла!..
— Заткнись! — повторила я сквозь зубы. — Костя! Уйди!
— Ты что, меня гонишь? Фронтового друга Егора гонишь?! — Он был уже пьян. — Да кто ты такая, чтобы на фронтовую дружбу руку подымать? Ты — баба! Квартиру ухватила и сиди, молчи, пока бойцы разговаривают.
— Вон отсюда! — сказала я, с трудом двигая языком. — Все вон отсюда!
Почему-то я смотрела через комнату на зеркало. В зеркале не было никакого будущего, даже ближайшего, — там был тот же противный стол и те же коричневые пиджаки, желтые медали и злобно кривящиеся губы.
— Никуда мы не пойдем! Пойми, Максимовна, — сказал он, выпивая и закусывая. — У нас прав больше, чем у тебя… — В голосе его было столько же самодовольства, столько уверенности в своей безнаказанности. — Неужели ты думаешь, что Егор выбрал бы тебя?
И тут я увидела в зеркале знакомый уже полупрозрачный сгусток, дрожание проплыло от входной двери до стула, на котором сидел Костя. Почти увидела, а может быть, и вправду увидела возникшую из ничего жилистую крепкую руку, ухватившую пьяного за шиворот и приподнявшую немножко вверх.
— Ты чего! Чего?.. — плохо соображая, заверещал Константин Афанасьевич. — Пусти, гад!..
Анна неожиданно весело мне подмигнула. Не в силах сдержаться, я вскочила со стула и кинулась из комнаты, заперла спальню на ключ и рухнула на кровать. Я задыхалась от боли, я плакала, била кулаком в подушку. Я ничего-ничего не понимала. И вдруг услышала совсем рядом голос Егора:
— Ну хватит уже, будет тебе убиваться! Можно подумать, ты померла…
«Опять галлюцинирую? — почему-то сразу успокаиваясь, подумала я. — Но приятно… Иногда лучше сойти с ума…»
— Где ты? — спросила я, осматривая пустую комнату.
Штора опущена, в замке торчит ключ. За стеной все те же противные пьяные голоса.
— Дурочка! — сказал голос Егора, и я почувствовала на своей руке знакомое прикосновение его ладони. — Я здесь…
— Где?
— Просто ты меня не видишь… Пока не видишь… — Он опять погладил мою руку.
Присмотревшись, я смогла различить над собственной напряженной рукой, лежащей поверх одеяла, прозрачную зыбкую тень его руки.
— Ну вот… — сказал Егор. — Еще немножечко, и мы опять будем вместе!
— За память! — громко крикнули в гостиной сразу несколько голосов. — За!..
— Не могу! — сказала я. — Не могу больше!…
— Извини! — сказал голос Егора. — Совсем упустил из виду… Сейчас…
Довольно ясно я увидела шагнувший в полутьме силуэт, и тут же за стеной посыпалась на пол посуда и закричали разом несколько голосов. Я пыталась не улыбаться, когда они с матом, пьяно рыгая, катились по лестнице, теряя свои ордена на ступеньках. При жизни Егор столько раз собирался спустить их вот так «на скоростном лифте», но решился только теперь, после смерти.
В дверь постучали. Я поднялась с постели и повернула ключ. Вошла Анна. Она тоже не скрывала улыбки.
— Что это было? — спросила я. — Он ведь умер… Мы же его похоронили…
— Конечно, умер… — сказала Анна. — Но мертвые вокруг нас… — Она запнулась. — Те, что не уходят навсегда, конечно… Мы просто их не видим. И им от этого больно.
Полигон
I
Город вокруг казался ему темным и мокрым, пустым каким-то. В автобусе Олег задремал, и только на улице возле дома, окончательно проснувшись, понял, что он уехал, что больше никогда не увидит свою мать, свой город. Он вспомнил жуткую сцену в самолете, вспомнил иссеченное лицо Анны… В горло вдавился тугой ком, но он и тут не заплакал. Вошли в подъезд. В подъезде было гулко, полутемно и тоже пусто. Отец открыл почтовый ящик. Звякнула крышка. Отец держал в руке неприятного вида официальный конверт.
— Извещение! — сказал он и помахал конвертом.
— Какое извещение? — спросил Олег.
— Здесь написано, что наша мама умерла… — весело сказал отец и, смутившись, добавил: — В общем, ничего опасного…
— На каком этаже наша квартира? — спросил Олег.
— На седьмом! Но лифт, наверное, не работает. — Алан Маркович нажал красную кнопку, вделанную в бетон. Кнопка засветилась. Загудел мотор. — Ты смотри-ка, поедем…
Что-то скользнуло в воздухе — что-то прохладное, несущее странный неприятный запах. Олег резко повернул голову. Лампочка в подъезде горела только одна, над самой дверью, и по кафельным стенам покачивалась ее жидкая желтая тень. В глубине темной лестницы над первым пролетом он отчетливо увидел легкую детскую фигурку. Лифт с грохотом остановился, отец распахнул железную дверцу. Мальчик из темноты сделал странный знак. Только несколько минут спустя, уже находясь в квартире, Олег понял, что тот показал ему «нос» и дразнил издали.
Они поднялись наверх. В квартире за неприятной зеленой дверью звонил телефон. Алан Маркович отдал саквояж Олегу и быстро вошел. В темноте он что-то опрокинул и тут же схватил трубку:
— Алло! Градов!
Размахивая своим портфелем, Олег вошел в квартиру. Темнота пахла пылью и въевшимся сигаретным дымом, пролитым супом и коньяком. Уже зная, что комнат здесь две, мальчик один за другим нащупал выключатели и везде зажег свет, даже в туалете и в ванной.
— Вы могли меня предупредить! — раздраженно сказал отец в телефонную трубку. — Я вообще не понимаю, в какие ворота идет игра…