Крепы
Шрифт:
— Перестаньте! — прозвучал совсем рядом знакомый голос. — Бросьте!..
Но рядом никого не было. Только в небе роились уже знакомые черные точки. Мне стало неприятно. Мертвые могут говорить с живыми, оставаясь для них невидимыми. Налетел легкий ветерок с запахом гари.
— Где вы? — спросил я, прилагая все усилия, чтобы голос мой прозвучал твердо.
— Здесь… Поднимайтесь на второй этаж…
Теперь я узнал этот голос. Я слышал его несколько часов назад, голос пьяного монтировщика, Свирида Михайловича. Но Свирид Михайлович остался в деревне, в осажденном доме, это во-первых, и во-вторых, Свирид Михайлович — обычный живой человек. Скорее всего, кто-то пользуется голосом монтировщика, чтобы заманить меня внутрь разрушенной казармы.
— Свирид Михайлович? — осторожно спросил я.
— Свирид, Свирид, Свирид… — будто слабое эхо повторило мои слова. — Свирид…
— Кто вы?
— Он не пойдет! — сказал такой же знакомый женский голос.
— Он не пойдет! — подтвердил голос монтировщика.
— Ну и черт с ним!
— Ну и черт с ним!
Черные точки над головою, медленно укрупняясь, обращались в птиц, они кружили, и казалось, я слышу уже шорох их больших крыльев. Войти в здание? И что? Ясно же — ловушка. Но очень уж глупая ловушка… Вряд ли там и перекрытия этажей-то сохранились.
«Кто-то овладел знакомыми мне голосами, — думал я и вдруг сообразил: — Нужно возвращаться в дом: там Майка, они же ее по винтику разберут».
— Посмотри сюда! — сказал за моей спиной голос Майи. — Тимур!..
Я замер. Опять налетел ветерок прямо в лицо. По земле, по прогнившему бетону метались прямо под моими ногами длинные тени крыльев.
— Чего ты испугался, Тимур, обернись! Ты не можешь войти, ты боишься, но подумай, какая разница, ударят тебя в спину или в лицо. Мне кажется, в лицо лучше. Когда бьют в лицо, ты видишь, кто тебя бьет…
— Правильно! — согласился голос монтировщика. — В лицо лучше…
Зажмурившись, я попытался себе представить, как падает немецкий летчик с высоты нескольких тысяч метров, как обмерзающая рука рвет и рвет кольцо, а парашют не раскрывается, как горит одежда в воздухе. Как горит одежда в воздухе, когда ты падаешь с такой высоты, с такой скоростью? Одежда в воздухе сгорает в считанные секунды… Я уже догадался, что происходит, и принял решение: «Насколько это возможно, я обязан сделаться своим для этих тварей, притвориться. Что мы знаем о крепах? Ничего. Об этих птицах мы знаем еще меньше».
— Хороший мальчик! — сказал голос Майи. — Он все понял! — В голосе угадывался сдерживаемый смех. — Он понял, как это было печально… Как это было страшно…
— Он ничего не понял! — возразил голос Анны. — Он ничего не понял! Ничего не понял…
По ушам ударил рев. Звук падающих фугасок. Тот самый звук, та самая похоронная музыка, под которую был стерт с лица земли аэродром. Я ненадолго оглох. Воздух наполнился запахом гари, таким сильным, что я чуть не задохнулся. Оглушенный и почти парализованный грохотом и вонью, я все же устоял на ногах.
Огромная двухмоторная машина — коричневый новенький бомбардировщик, — выпячивая свои свастики и посверкивая фонарем кабины, за гранеными стеклами которой ясно различались дутые шлемы с наушниками, разгоняясь по бетонной полосе, двигалась прямо на меня. Шипели огромные новенькие шасси, я даже видел, как из-под этих шасси летит во все стороны тонкая свистящая пыль. Если бы я кинулся бежать, птицы, конечно, настигли бы меня и забили своими клювами, но, зажав уши ладонями, я уперся взглядом в левый вращающийся винт бомбардировщика и, чуть наклонившись вперед, замер. Я хотел перетерпеть наваждение.
Поток воздуха отбросил мои волосы назад, но сверкающие лопасти винта были еще в нескольких метрах, а я уже понял, что спасен. От настоящего винта поток воздуха должен быть в несколько раз сильнее. Только в последний миг я дрогнул и зажмурился. Чувство было такое, будто тело подбросило в воздух и разрубило стальным ножом на тысячу частей.
Пот застилал глаза, а вокруг с незатихающим ревом и грохотом падали бомбы. Горела казарма, звенели лопающиеся стекла. Я видел, как спиною вперед выпал человек, почему-то он сжимал в кулаке фуражку, форма на нем горела. Он не долетел до земли: острые черные крылья развернулись — он обратился в птицу и взмыл в небо. Дымом заволокло, казалось, все вокруг. Потоки падающей земли, осколки металла. Мечущиеся в огне, в расползающихся струях горящего бензина человеческие фигуры. Я вытер пот со лба и улыбнулся.
«Они совершенно безвредны, — подумал я. — Чистая иллюзия. Насколько материальны клювы самих сумасшедших птиц, настолько же невесомы эти картины. Они совершенно эфемерны, они легче любого призрака в тысячи раз: только проекции — и ничего больше, колебание света и запаха… Колебание воздуха!»
Повернувшись на месте, я увидел, что дым тает; его разметало в считанные секунды, стерло с синевы, как легкую грязь, как мел с доски. Прекратился и грохот. Нужно было возвращаться в дом. Невозможно было сказать, сколько времени отняло сумасшедшее представление, но оно не было коротким. Солнце садилось.
Деревня находилась за казармой; нужно было пройти по бетонной полосе почти до конца, и оттуда, вероятно, я смог бы ее увидеть, но я не сделал и нескольких шагов. Темной тучей низко развернулась птичья стая. Казалось, вот только что плавали в небе отдельные точки, и вдруг они сомкнулись, как металлическая крошка слипается на сильном магните.
Я подумал: может, если бегом, быстро, то их клювы меня не достанут, но сразу отказался от попытки. Нападение было странным, нелогичным, как, впрочем, и все остальное. Тактика этих летучих чудовищ не оставляла надежды.
Птицы пикировали, их острые клювы, приоткрываясь, издавали неприятный скрежещущий звук, они поворачивали почти у земли, в каком-то метре от меня, и взмывали в небо, чтобы через секунду повторить свою «мертвую петлю». Их были сотни, от их крыльев стало темно.
Я попятился и вдруг понял, что стою рядом с той самой дырой, откуда вышел на поверхность.
IV
Уже падая головой вниз, в дыру, я ощутил острую боль в лодыжке — один из клювов все-таки настиг меня и обжег.