Красуля
Шрифт:
И тогда Клименко решился открыться.
— Улетаете? — подошел он к женщине. — Зря. Нарушение подписки о невыезде заставит изменить меру пресечения.
— Ах, это ты? — не удивилась и не испугалась женщина. Будто заранее знала о появлении сыщика. — Хочешь посадить? Ради Бога, сажай. Только, на коленях буду просить, потерпи пару месяцев. Клянусь, сама прийду…
Неожиданно не только для Василий, но и для себя, Надежда Савельевна, волнуясь, спотыкаясь на каждом слове, будто к месту и ни к месту ставила точки с запятыми, поведала обо всем. Призналась во всех своих грехах — вольных и невольных, рассказала историю любви к женатому человеку. Покаялась, прослезилась.
— К нему лечу…Знаю, счастья не будет, не видать мне ни семьи, ни общих наших детишек. Только погляжу ему в глаза, прижмусь в последний раз и — вернусь. Сажай, стреляй, делай, что хочешь…
В исповеди закоренелой преступницы, главаря мафиозной группировки, замаранной кровью и слезами, — такой надрыв, такой сгусток душевной боли, что не поверить — невозможно.
И Клименко поверил. Всячески понося глупую доверчивость, мещанскую наивность. Кому, спрашивается, верит? Женщине, из-за которой вот уже несколько лет не спит уголовный розыск. Совратительнице а потом и палачу Сереги Купцова…
Объявили посадку. Надежда Савельевна подняла чемодан и глянула в лицо сыщику. Куда ей направиться: в самолет или к милицейской «Волге», припаркованной за окном? За ширмой молчаливого вопроса прячется надежда.
Василий отвел глаза.
Знал — совершает служебное преступление, его обязательно покарают, но по другому поступить не смог. Почему-то был уверен — Красуля не возвратится. Ибо на Дальнем Востоке ее удержат два магнита: любимый мужчина и любимая дочь.
И все же отвернулся…