Чтение онлайн

Пронзаемая адреналином, Мардж дрожала и обронила несколько послестрессовых слезинок, испытывая ярость ко всем, кто там был. Никто ей не помог. Но, вспомнив Госса и Сабби, Мардж призналась себе, что не может осуждать прохожих.

Делегация жирных жуков направлялась из Пимлико в ислингтонскую мастерскую, шествуя по верхам стен и под тротуарами. Это были маленькие рабы, экспериментальные вещицы, наделенные временными силами, чтобы помочь одному ученому написать исчерпывающий труд об одной из школ магии, «Энтомономикон». Работу пришлось приостановить: насекомые, по отдельности совершенно тупые, но работавшие как мозг под воздействием объединяющего поля, сейчас бастовали.

Там, где они ползли, в воздухе над муниципалитетом кружили птицы. Эта невероятная стая — сова, несколько голубей, две неприрученные кореллы-нимфы — сплошь состояла из фамильяров, достаточно высокопоставленных, чтобы перенять некоторую порцию авторитета от своих хозяев и хозяек. Они устроили протест там, где работали самые жестокие эксплуататоры из числа колдунов, а теперь боролись с дурно обученными куклами-штрейкбрехерами.

Идея состояла в том, чтобы под руководством активиста СМП отряд жесткокрылых превратился в летающий пикет, присоединившись к птицам в их воздушном круговороте. Акция проводилась в ответ на птичий пикет сочувствия, устроенный рядом с рабочими местами жуков на прошлой неделе. Он стал наглядным символом солидарности: несколько сильнейших магических помощников города выступили бок о бок со слабейшими, хищные пернатые образовали единый хор с теми, кто обычно становился их добычей.

Таков был план. Прессе велели ждать посетителей. Освобожденный работник СМП просигналил кружащим птицам, что вернется позже, и отправился совещаться с вновь прибывшими. В крошечном парке за углом из щелей вылезали жуки, похожие на переливчато-черные пульки. В ожидании своего координатора они копошились в палой листве, а когда услышали шаги, выстроились в стрелу.

Однако к ним приближался вовсе не организатор. Это был дородный мужчина в кожаной куртке, джинсах и черных ботинках. Лицо его скрывал мотоциклетный шлем. У ограды стоял в ожидании еще один, одетый точно так же.

Жуки, ждавшие совершенно неподвижно, слегка разбрелись, занявшись бессмысленными с виду делами, извечным насекомым ползаньем. Но понемногу забастовщик, составленный из множества жесткокрылых, с растущей тревогой стал понимать, что человек в шлеме атакует их, отбрасывая ногами скрывающую мелких тварей растительность, поднимая свои тяжелые байкерские башмаки и опуская их прямо на жуков слишком быстро, чтобы те успели броситься врассыпную.

С каждым шагом раскалывались десятки панцирей, внутренности превращались в кашицу, и агрегированное сознание ослабевало, становясь все менее осмысленной паникой. Жуки суетились, а человек убивал их.

Организатор СМП свернул за угол, застыл в сером дневном свете, перед осыпающимися георгианскими фасадами, среди снующих мимо колясок и велосипедов и уставился на происходящее. Испытав мгновенный ужас, он закричал и побежал на атакующего.

Но тот, не обратив внимания на вопль, продолжал свой жестокий танец, и каждый шаг его нес смерть. Второй мужчина преградил путь организатору и ударил его по лицу. Активист упал, широко раскинув ноги, и кровь хлынула у него из носа. Человек в шлеме набросился на лежащего и стал избивать его. Раздались крики прохожих. Вызвали полицию. Двое в темных одеждах продолжали свое дело: один исполнял безумный с виду смертоносный танец, другой крушил профсоюзнику нос и зубы, молотя его — не до смерти, но так, чтобы лицо несчастного больше никогда не выглядело так, как тридцать секунд назад.

Как только с визгом примчалась полицейская машина, избиение и пляска прекратилась. Дверцы автомобиля распахнулись, но потом возникла заминка. Полицейские не выходили. Все, кто находился достаточно близко, видели, как старшая по званию кричала в рацию, выслушивала приказания, снова кричала, после чего с воздетыми в ярости руками так и осталась в машине.

Двое байкеров отступили. На глазах у пораженных ужасом местных жителей — одни требовали остановиться, другие увертывались, чтобы люди в шлемах их не увидели, а третьи снова вызывали полицию — они вышли из парка и удалились. И никаких мотоциклов: эти двое уходили на своих кривых ногах, раскачиваясь, словно грубые моряки, шагая по улицам Северного Лондона.

Когда они скрылись из виду, полицейские вылезли из машины и побежали туда, где активист СМП пускал кровавые пузыри, где были втоптаны в землю забастовщики. Птичий пикет в двух кварталах почуял что-то неладное. Плотный круг стал разрываться: птицы одна за другой покидали его и перелетали за крышу муниципалитета, желая посмотреть, что случилось.

Они сразу предали это огласке. Их крики резонировали во множестве измерений, не только в традиционных. Довольно скоро на площадь незримым вихрем присутствия явился Вати и ворвался в гипсового святого на стене одного из домов.

— Ублюдки, — сказал он, чувствуя себя виноватым, ибо не полностью сосредоточился на этой акции: он увлекся расследованием имен согласно списку Дейна, заинтригованный тем непонятным, что залегло под городом, и своей небывалой неспособностью обнаружить искомое — в данном случае следы исчезнувшего кракена, — хотя побывал во множестве лондонских статуй.

Он появился чересчур быстро даже для себя самого, на такой скорости, что вылетел из святого и оказался в фарфоровом пастушке на каминной полке внутри здания. Оттуда он перепрыгнул в игрушечного медвежонка, а затем опять в святого и посмотрел на полицейских, на своего товарища. Если стражи порядка и заметили трупы насекомых, то никак не обозначили свое отношение к ним.

— Мудачье, — прошептал Вати гипсовым голосом. — Кто это устроил?

Птицы продолжали кричать, а потом Вати услышал сирену «скорой», присоединившуюся к их какофонии. Быстрое прощупывание: на одной из полицейских был серебряный амулет с изображением Святого Христофора, но почти плоский, а Вати для проявления требовалась объемность. Однако как раз в пределах слышимости стоял потрепанный «ягуар», и Вати прыгнул в потускневшую фигурку на капоте машины. Он стоял, распростертый в неподвижном прыжке кот, и слушал полицейских.

— Что за чертовщина происходит, мэм? — спросил полицейский помоложе.

— А я почем знаю?

— Это же чертово преступление, мэм. Просто сидеть здесь…

— Мы на месте, так или нет? — отрезала старшая, озираясь, а затем понизила голос. — Мне это нравится ничуть не больше твоего, но приказы — это, мать-перемать, приказы.

Что сразу же порадовало Коллингсвуд в полиции — «охотники за головами» заманили ее в ПСФС, — так это тамошний сленг. Поначалу он был восхитительно непонятным, поэзией абсурда: это моя дорога,а то вон его тропинка, птица, чернушка, прибыток, ноздри, обезьяны, барабаны — и упоминаемый с дрожью в голосе хобот.