Чтение онлайн

где ж она гуляет?

Есть люди на свете —

в золоте сияют,

кажется, богаты,

а доли не знают —

ни доли, ни воли!

С бедой породнятся —

жупан надевают,

а плакать стыдятся.

Так берите ж злато,

богачами станьте,

а горькие слезы

для меня оставьте.

Затоплю недолю

горькими слезами,

затопчу неволю

босыми ногами!

Тогда я и весел,

богат и доволен,

когда мое сердце

забьется на воле!

Кричат совы, спит дуброва,

звездочки сияют.

У дороги в свежих травах

суслики шныряют.

Люди добрые заснули,

ночка всех покрыла —

кого счастье, кого горе

за день утомило.

Собрала всех, уложила,

словно мать, колышет...

Где ж Катруся приютилась,

под какою крышей?

Может, сына забавляет

в поле под копною?

Или прячется от волка

в лесу за сосною?

Брови черные, вам лучше б

вовсе не родиться,

коль такое горе с вами

может приключиться!

Что-то дальше будет с нею?

Горе, горе будет!

Ждет ее песок сыпучий

да чужие люди.

Ждет ее зима да вьюги...

Если ж тот найдется —

приласкает ли он сына

или отвернется?

С ним бы все она забыла,

всю тоску былую!

Он и встретит и приветит,

как свою родную...

Что ж, послушаем, посмотрим,

подождем немного...

А пока что разузнаем,

где в Москву дорога.

Ой, далекая дорога!

Мне она известна.

Только вспомню да припомню —

сердцу станет тесно.

Исходил ее, измерил —

дай Бог век не мерять!..

Рассказать про это горе —

никто не поверит.

Скажут: «Врет он и признаться

в том, что врет, не хочет.

Слова тратит понапрасну

да людей морочит...»

Правда, люди, правда ваша!

Вам какое дело

до того, что мое сердце

выплакать хотело!

Своего у всех немало,

всем и так тоскливо...

Чур же, хватит! А покамест

нате-ка огниво

да табак, чтобы тоскою

сердце не томилось.

А рассказывать про горе,

чтобы после снилось, —

да ну его, братцы, к бесу!

Лучше я прикину,

что в дороге повстречало

мою Катерину.

За Днепром, дорогой в Киев,

чумаки шагают,

Пугача в лесу зеленом

громко распевают.

Им навстречу молодица —

с богомолья, что ли...

Отчего ж печально смотрит,

от какой недоли?

С пустой торбой за плечами

да в свитке дырявой;

в левой руке палка. Тихо

спит малыш на правой.

С чумаками поравнялась,

малыша прикрыла.

«Укажите, где дорога

на Москву?» — спросила.

«На Москву? Вот эта будет.

А идешь далеко?»

«До Москвы я... Христа ради,

дайте одинокой!»

Попросила, застыдилась:

Ой, как брать ей тяжко!

И не надо б... да ребенок

голоден, бедняжка!

Обливаяся слезами,

пошла, заспешила.

В Броварах медовый пряник

Ивасю купила...

Шла Катруся. У прохожих

путь разузнавала.

Приходилось — под забором

с сыном ночевала...

Вот на что Катрусе — девчата, смотрите,

глаза пригодились,— слезы проливать!

Кайтесь-зарекайтесь, учитесь, живите,

чтоб не довелось москаля искать,

чтобы не блуждать вам, как она блуждает.

Не спрашивать после — за что осуждают,

за что не пускают в хату ночевать.

Что же спрашивать напрасно,

люди разве знают;

когда сам Господь карает,

и они карают...

Люди гнутся, словно лозы,

куда ветер веет.

Сиротине солнце светит

(светит, да не греет),

но и солнце б люди скрыли,

если б сил хватило, —

чтоб сироте не светило

да слез не сушило.

А за что, отец небесный,

такая награда?

В чем бедняга провинилась?

Чего людям надо?

Чтобы плакала, томилась...

Не плачь, Катерина!

Горьких слез не лей при людях,

терпи, сиротина!

А чтоб личико не блекло

с черными бровями,

до зари в лесу дремучем

умойся слезами!

Умоешься — не увидят

и не насмеются;

и вздохнет свободней сердце,

пока слезы: льются.

Вот какое горе может повстречаться;

поиграл и бросил Катрусю москаль.

Недоля не видит, к кому приласкаться,

а люди хоть видят, да людям не жаль:

«Пускай, мол, от горя погибнет дивчина,

коли не умела себя уважать».

Глядите ж, девчата, чтоб в злую годину

и вам москаля не пришлось бы искать!

Где же Катря бродит?

Под забором ночевала,

до зари вставала.

До Москвы дойти спешила —

вдруг зима настала.

Свищет вьюга-завируха,

тяжко Катерине:

в рваной свитке, в лаптях старых

на морозе стынет.