Чтение онлайн

Впервые граф открыто признал своего сына.

"Бездельник" Том, услышав обращенные к нему слова, остановился. Завидя подходившего издали графа, в кафтане белого бархата, при звездах и орденах, в скромном небольшом парике, шелковых чулках персикового цвета и башмаках с серебряными пряжками, дама в маске вздрогнула.

– Черт побери, матушка, что ты в меня вцепилась, - заворчал Том. Бедная женщина дрожала всем телом; но у нее хватило соображения "вцепиться" еще сильнее, и Том в конце концов, видно, смекнул, в чем дело, и прикусил язык.

Граф приближался во всем своем великолепии. Боги, как блестело при свете фонарей шитье его кафтана! Какой истинно королевский аромат мускуса и бергамотовой помады исходил от его парика, от его носового платочка, от жабо и кружевных манжет! Широкая желтая перевязь шла через плечо и заканчивалась на боку сверкающим бриллиантовым крестом - усыпанным бриллиантами крестообразным эфесом шпаги! Вообразимо ли зрелище более прекрасное? И как тут не задрожать бедной женщине, когда столь ослепительный кавалер становится с нею рядом и удостаивает ее благосклонного взгляда с высоты своего величия! Подобно Зевсу, сошедшему к Семеле при полном параде, в блеске всех орденов, украшавших его царственную особу, явился великий Гальгенштейн перед миссис Кэтрин. Жарко запылали ее щеки под прикрытием бархатной маски, неистово заколотилось сердце за тюремной решеткой корсета. Какая сладостная буря тщеславия бушевала в ее груди! Какой поток долго сдерживаемых воспоминаний хлынул при первом звуке знакомого чарующего голоса!

Подобно тому как ценнейший хронометр заводится о помощью грошового ключика - как достаточно повернуть простой деревянный кран, чтобы забили, заиграли, заплескали все фонтаны Версаля, - так самого ничтожного повода оказалось довольно, чтобы миссис Кэтрин вновь оказалась во власти своих неуемных страстей. Граф, как уже было сказано, подошел к сыну, без долгих церемоний разделался с ним небрежным: "Как поживаешь, Том?" - и сразу же перенес все свое внимание на его даму.

– Прелестный вечер, сударыня, - сказал он ей, - просто прелестный, разрази меня бог!
– Она едва не лишилась чувств, услышав этот голос. Семнадцать лет - и вот он снова здесь, рядом с нею!

Я знаю все, что можно бы тут сделать. Ввернуть цитату из Софокла (прибегнув к помощи алфавитного указателя) я умею не хуже других; сумел бы и блеснуть изысканной прозой с метафорами, пафосом и моралью в конце. Но скажите, разве заключение предыдущего абзаца не есть образец самой лучшей прозы? Допустим, я бы заставил Максимилиана, став рядом с Кэтрин, поднять взор к небу и воскликнуть словами сластолюбца Корнелия Непота:

Aenaoi nejelai

Arqvmen janerai

Droseran jusin euaghtoi, и т. д.

{Вечные облака! Явитесь, росистые,

мглистые, легкие... (греч.)}

Или, обратясь к стилю еще более распространенному, написал бы так: "Граф приблизился к потрясенной деве. На миг оба замерли в безмолвии; лишь стук ее сердца нарушал напоенную страстью тишину. О, сколько радостей и страхов, надежд и разочарований вновь вышло из могилы забвения, поглотившей их много лет назад, и в этот краткий миг промелькнуло перед воссоединенной четой! О, как печально было это чудесное возвращение к прошлому - и как сладостно! У обоих катились по щекам слезы - пузырьки, всплывшие со дна затянутого ряской озера молодости; из груди вырывались вздохи, несшие в себе чуть заметный аромат - память благоуханного отрочества, звуки умолкнувших песнопений юной любви! Таков закон бытия - для дорогих воспоминаний всегда найдется уголок в душе; скорбь забудется, от злодейства не останется и следа, лишь прекрасное нетленно и вечно.

– О, златые письмена, начертанные на небесах!
– воскликнул мысленно де Гальгенштейн, - вы сияете так же, как и встарь! Мы меняемся, но ваш язык остается неизменным. Глядя в вашу бездонную глубь, понимаешь бессилие сухих рассу..."

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Вот вам шесть столбцов {*} отменнейшей прозы, какой не найти больше ни в этой книге, ни в какой-либо другой. Гальгенштейн трижды цитирует Еврипида, единожды Платона, девять раз Ликофрона, не говоря уже о латинском синтаксисе и второстепенных греческих поэтах. Страстные излияния Кэтрин столь же изысканны по форме; пусть скажет взыскательный критик из Н-ской газеты разве они не выдержаны в духе лучших классических образцов - то, что называется в платоновском вкусе? Я никому, не хочу пускать пыль в глаза; просто иногда не мешает показать публике, на что ты способен.

{* Здесь и было шесть столбцов, как совершенно точно подсчитал мистер Соломонс; но мы изъяли из рукописи две и три четверти страницы, поступись несколько чрезмерным, в соответствии с модою, красноречием нашего корреспондента, дабы поскорее вернуться к существу повести.

Неиспользованные страницы могут быть возвращены мистеру Соломонсу по первому требованию.
– О. Й.}

Но насколько же выразительней всей этой высокопарной белиберды те слова, которые на самом деле произнес граф! "Прелестный вечер, разрази меня бог!" Вот это "разрази меня бог" и переполнило чашу: миссис Кэт почувствовала, что влюблена пуще прежнего; собрав все силы, она ответила:

– Только, пожалуй, уж очень жарко, - и низко присела перед графом.

– Да, будь я неладен; просто дышать нечем!
– согласился его сиятельство.
– Не угодно ли вам, сударыня, отдохнуть в беседке и выпить чего-нибудь прохладительного?

– Сэр!
– произнесла дама в маске, слегка отступив назад.

– О, выпить, выпить - отличная мысль!
– воскликнул мистер Биллингс, постоянно страдавший от жажды.
– Идемте, ма... то есть миссис Джонс; вы же не откажетесь от стаканчика холодного пуншу; а ром здесь хоть куда, это можете мне поверить.

После недолгих уговоров дама в маске согласилась и проследовала в беседку, где ей было предложено место между обоими джентльменами. Слуга зажег восковые свечи па столике, затем явился и пунш.

Она с жадностью выпила два стакана; граф и Биллингс последовали ее примеру, хотя их раскрасневшиеся физиономии свидетельствовали, что ни тот, ни другой не нуждался в возбуждающих средствах. Нужно сказать, граф был весьма поражен и шокирован появлением такого юнца, как Биллингс, в общественном месте да еще под руку с дамой. Из чего читатель вправе заключить, что выпитое шампанское привело его на ту ступень опьянения, для которой характерна строгость по части морали; и за Биллингсом он последовал не только из желания лучше разглядеть его спутницу, но и с целью сделать ему надлежащее внушение насчет предосудительности в его годы подобных знакомств. Но, догнав интересную пару, его сиятельство, разумеется, занялся сперва дамой; и только когда они уже сидели в беседке, он вспомнил о своем первоначальном намерении и обратился к сыну с назидательной речью.

Мы уже дали здесь кое-какие примеры красноречия monsieur де Гальгенштейна в трезвом виде; множить эти примеры значило бы излишне обременять читателя. Нравоучения его были нестерпимо скучны и глупы; в них было столько же самолюбования, сколько и в его утренней рацее, но еще во сто крат больше пустоты и напыщенности. Будь Кэтрин в здравом уме, она бы через пять минут поняла, что ее бывший возлюбленный просто дурак петый, и с презрением отвернулась бы от него; но память о прошлом словно околдовала ее, и все глупости, которые говорил граф, звучали для нее дивной музыкой. Что же до мистера Биллингса, то он не мешал его сиятельству болтать в свое удовольствие; только морщился, зевал, время от времени бранился исподтишка и при этом пил стакан за стаканом.