Карденио
Шрифт:
Трудности пути задержали отряд в дороге. Несмотря на горячее желание подоспеть вовремя на помощь, Эдвард Струм достиг усадьбы только через час после происшедшего там и описанного нами кровопролитного сражения. Это было как раз в ту минуту, когда дон Бартас собирался выступить в погоню за сиу, похитившими его жену и дочь.
Все это было немедленно сообщено Эдварду Струму. Тут же собрали небольшой военный совет, который принял следующее решение: дон Мельхиор с отрядом из пятидесяти пеонов должен был выступить в погоню за краснокожими кратчайшим путем. Остальные же пеоны и воины Пламенного Сердца присоединялись к отряду майора Струма, чтобы служить ему проводниками через Леону, так как нужно было непременно отрезать краснокожим дорогу к отступлению. Их собирались захватить на самом берегу реки Рио-Браво-дель-Норте, через которую сиу не в состоянии были уже переправиться: лошади их и так были слишком измучены. Между прочим условились, что авангард не вступает в битву с сиу до прихода второго отряда. Когда все было обдумано и решено, мужчины немедленно пустились в путь, оставив на плантации с десяток пеонов для защиты женщин и детей.
Достигнув леса, Эдвард Струм велел всем пехотинцам спешиться, а драгунам и апачам оцепить лес. После этого он бросился в атаку, не обращая внимания на неприятельские пули, свистевшие над его головой. Индейцы поняли свое безвыходное положение, но отчаяние придало им храбрости. Они решились умереть, но умереть истинными воинами с оружием в руках.
Как львы, защищались они, не отступая ни на шаг, решаясь даже на рукопашную схватку с неприятелем. Но, несмотря на безоглядную храбрость, они не могли справиться с превосходящими силами врага и должны были постепенно отступить из леса. Черная Птица собрал около себя немногим более сотни оставшихся в живых воинов и, испустив пронзительный крик, бросился из чащи в открытое поле, надеясь уйти от неприятеля. Но здесь со всех сторон на него обрушились воины Пламенного Сердца и пеоны дона Бартаса. Однако и двойной натиск не смог сломить железную волю индейцев. Собравшись около вождя, они не дрогнули и храбро отразили неприятеля.
Несмотря на чудеса храбрости, число сиу быстро уменьшалось. Они поняли, что наступил их последний час, и, перестав отражать нападение, исступленно бросились в атаку на неприятеля.
Прошло несколько ужасных мгновений; вдруг громкий крик огласил окрестности. Все было кончено — последний сиу пал на поле битвы.
Из пятидесяти апачей в живых остались только двадцать. Остальные были убиты вместе с лошадьми.
Дон Бартас, бледный и окровавленный, лежал на земле. Около него на коленях стояли Карденио и незнакомец, стараясь перевязать раны и не замечая, что и сами они в крови.
Между тем к раненому приблизился Эдвард Струм с офицерами. Вскоре появились донья Хуана, Флора и миссионер, которых вывел из укрытия Пламенное Сердце. Мать и дочь в слезах опустились около умирающего.
— Мне очень плохо, — едва выговорил дон Мельхиор, — но я благодарю Господа, что он послал нам победу над язычниками и дал возможность еще раз увидеть всех, кого я так горячо люблю: тебя, моя дорогая Хуана, и вас, мои милые дети. Да будет воля Господня над нами и да будет благословенно имя его!
— О, вы не умрете, отец! — с рыданием воскликнула Флора.
— Ты ошибаешься, дитя мое! Смерть уже близка. И только одно меня печалит в эту минуту: я оставляю вас одинокими, без друзей! — Он тяжело вздохнул.
Между тем, пока дон Мельхиор говорил, миссионер освидетельствовал и перевязал его раны. При последних словах раненого он поднялся и с улыбкой, которая сразу оживила все сердца надеждой, проговорил:
— Успокойтесь, дон Мельхиор не умрет; его раны очень серьезны, но не смертельны. Кроме того, я приложу к ним такой живительный бальзам, который поможет их заживить и прольет в его душу луч небесной радости.
— Боже мой! — воскликнул дон Мельхиор.
— Благодарите Бога, дон Бартас, наконец раскаяние проникло в сердце человека, причинившего вам столько несчастий. Ваш шурин умоляет вас простить ему недостойное поведение и присылает к вам своего сына, чтобы испросить ваше прощение. Дон Антонио Бустаменте, граф Пучерда, теперь ваша очередь выполнить поручение, возложенное на вас вашим отцом.
— Дядя, — с нескрываемым волнением проговорил молодой человек, — королеве известно, что вы никогда не переставали быть верным ей, что вы никогда не были сообщником Цумалакарегуа Кабреры и что низкая клевета (при этих словах голос его дрогнул и слезы засверкали на глазах) была возведена на вас моим отцом для того, чтобы завладеть вашим состоянием и титулом. Дядя, все ваши имения вам возвращены, и вы назначены губернатором Каталонии! Отец непременно хотел, чтобы я лично передал вам все это вместе с королевскими грамотами, чтобы удостовериться в вашем прощении и дружбе!
— Брат!.. Сестра!.. — воскликнул старик с безграничной радостью, тогда как слезы медленно текли по бледным его щекам. — Боже! Ты посылаешь мне слишком много счастья!
— Черт подери… хм… полаг… хм… Воздух что-то здесь свежеват, хм… — говорил майор Струм, утирая украдкой слезы. — Вот это называется наградить по-королевски! И я также, хм, ну, черт возьми… Я вам говорил, падре, что отомщу! Кх, хм…
— Вы благороднейший человек, майор! — протягивая руку, проговорил священник.
— Ну уж это вы чересчур, черт подери! — воскликнул Эдвард Струм, до боли сжимая протянутую ему руку. — Я скотина… хм… ну да это все равно, хм! Вы, черт возьми, можете всегда рассчитывать на меня…
При последних словах коменданта все присутствующие разразились громким смехом.
Надежды миссионера сбылись.
Через три месяца дон Бартас вполне оправился от ран и поехал в Испанию со всей семьей и племянником. Перед отъездом он ликвидировал свои дела, причем хотел во что бы то ни стало оставить все владения в Техасе аббату Полю-Мишелю.
Миссионер долго отказывался и согласился принять этот подарок только при условии, что он употребит его на пользу несчастных и построит в Кастровилле церковь. Дон Бартас изъявил на это свое полное согласие.