Карафуто
Шрифт:
Жуткая тьма, глубокая тишина без единого звука, без шелеста, без вздоха создавала впечатление могилы. Казалось, что над головой лежат тысячетонные пласты земли и горной породы и выхода отсюда нет. Дорошук чувствовал, что сейчас он мог бы зарыдать от потрясения, услышав человеческий голос, даже обыкновенное тиканье часов.
Ко всему его угнетала мысль о Володе. Иван Иванович с ужасом убеждался, что теряет силу духа. Это было хуже всего, что могло случиться.
— Неужели они сломают меня? — спрашивал геолог. — Нет, это невозможно!
Он начинал припоминать, какие страшные случаи бывали с ним в жизни, из каких переделок он не раз выходил, благодаря непоколебимой воле и решительности. Припомнилось, как несколько лет тому назад в Хибинах, где разведывались апатиты, он сорвался на Кукисквумчорри в ущелье и двое суток сидел среди снега и льда, рассматривая острый камень и высоко вверху клочок серого полярного неба. Помощи не было. Но после многих неудачных попыток геолог выкарабкался-таки наверх.
А встреча с уссурийским тигром? Дорошук, тогда еще юноша, сутки просидел на дереве, а внизу бесился раненный зверь, похожий на исполинского кота…
А сколько раз приходилось тонуть, быть на волосок от смерти, терпеть невыразимую жажду и голод!
Было еще темно на дворе, когда Ивана Ивановича снова повели в полицейское управление. Конвоировал его на этот раз не Сугато, а другой часовой — молчаливый и понурый. Дорошук старался заговорить с ним, но получил толчок в спину ружьем.
На этот раз допрашивал Лихолетов. Инаби Куронуми не было.
— Надумали что-то за ночь? — встретил штабс-капитан геолога. — Наверное, получим сейчас ваше согласие. Садитесь. Что? Вы не согласны? А вы знаете, что вас ждет?
— Возвращение с сыном на родину, — спокойно ответил Иван Иванович.
Лихолетов закурил папиросу.
— Вы оставьте эту надежду, — сказал он сердито. — Оставьте. Пока вы не… не…
— Не стану шпионом, вы хотите сказать?
— Пока вы не дадите некоторых незначительных сведений, вы не увидите ни сына, ни родины.
На этот раз допрос длился недолго. Убедившись, что никакого согласия с геологом не найти, Лихолетов позвал полицая и что-то тихо ему приказал.
«Начнут пытать», шевельнулась мысль.
После бессонной ночи Дорошук чувствовал себя разбитым и изнеможенным. Казалось, что за один час крепкого сна можно отдать жизнь. Голова невольно падала на грудь.
Штабс-капитан заметил это состояние своего узника.
— В последний раз спрашиваю вашего согласия, — сказал он. — И вы сразу же увидите сына, получите чистое белье, кровать, белую подушку. Замечательную подушку, мягкую, как пух. Вы будете спать, сколько захотите. И уже завтра будете иметь возможность выехать в Советский Союз.
— Скажите, где мой сын?..
— Ничего не скажу, пока не получу ваше согласие.
— Тогда… делайте, что хотели. Вы, кажется, мастер своего дела… Виртуоз…
— Нет, я учился у японцев. Они превзошли нас, русских, — цинично заметил белогвардеец. — И если бы вы знали, что вас сейчас ждет, вы не говорили бы «делайте, что хотели». Господин Инаба Куронума приказал снять с вас скальп.
— Что? — вскинулся Иван Иванович. — Я нахожусь в лапах ирокезов?
— Прекрасная штучка, — продолжал дальше, не слушая, Лихолетов. — Знаете, как это делается? Снимают кожу с головы вместе с волосами, на манер парика. Ну вот, мы и решили эту операцию проделать с вами. И отправить ваш парик любительскому кружку в ваш колхоз. Как подарок от японской тайной полиции.
«У него заплетается язык, он пьяный, — мелькнула у геолога мысль. — И в таком состоянии от него можно ждать всего…»
Холодные мурашки побежали по коже. Лихолетов подмигнул полицаю, стоящему навытяжку у порога.
— Ну, как, уважаемый господин советский ученый? Успокойтесь, вы попали не к дикарям. Мы скальпов не снимаем…
— Вы делаете гораздо проще. Вы просто сжигаете живых людей в паровозных топках. Не ли так?
— Вы о ком это? На кого намекаете?
— О большевике Лазо. Его сожгли в паровозе.
— Очень возможно. Будем откровенны. Мы проиграли в гражданской войне только потому, что были слишком мягкосердечными. В следующую оккупацию мы перевешаем половину населения. Будьте уверенны. Можете записать себе это в блокнот.
Он махнул рукой. Полицай толкнул геолога в спину.
На этот раз Дорошука не повелели на улицу, его заперли в небольшой подвальной камере в полицейском управлении.
Не успели закрыться двери, как Лихолетов появился снова. Его поведение показалось Ивану Ивановичу странным. Штабс-капитан будто не отваживался сказать геологу что-то очень важное. Он стоял, опершись плечом о косяк, и как-то болезненно искал, с чего начать разговор. Это никак не было похоже на белогвардейца Лихолетова, в особенности, если тот был под хмельком.
— Вы давно оттуда? — в конце концов неуверенно указал он куда-то в пространство. — Я говорю о России… о Москве… Недавно? Я так и думал. Правда ли, что Москва так изменилась, как это пишут в ваших газетах? Правда? Я и сам так думал. Метро и все другое… А Тверская — как там? Дом номер тридцать девять? Там я вырос. Хе-хе, золотое детство… Нет Тверской? Как это — черрт! А… понимаю — улица Горького. А потом… потом Большая Дмитровка. Воспоминания юности, хе-хе… Там жила моя невеста, дом номер… Что? Нет? Улица Пушкина?
Он приблизился к геологу и, дыша ему водочным перегаром прямо в лицо, говорил почти шепотом:
— Ненавижу! Слышите? Ненавижу вас за то, что вы возвратитесь туда… в Москву. Увидите Тверскую и дом номер тридцать девять… За то, что возвратитесь вы, а не я!..
И вдруг, гадко выругавшись, он воскликнул:
— Мы это еще увидим! Еще увидим! Не бывать вам в Москве! — Он повернулся и, втянув голову в плечи, похожий на длинноногого аиста, прошелся по камере. — И кроме того, вы еще не знаете, что ваш сын… Володя — смертельно болен.