Кара
Шрифт:
Ясно, что пока его упустили, однако это вопрос времени: возьмут Зоечку крепко-крепко за лобок, и сразу же доложит она, болезная, что массажиста вызывали по межгороду, звоночек проверят, и догадаться после этого, что поехал Юрий Павлович в Питер навестить свою дражайшую родительницу будет не так уж сложно. По уму надо бы сейчас ехать ему куда-нибудь в противоположную сторону, а затем, пока все не утрясется, залечь на дно поглубже, благо спрятанный в потайном отделении чемодана дипломат забит баксами под завязку, но только потом себе этого он уже никогда не простит, человеком считать перестанет.
Савельев вдруг ощутил себя молодым бойцом-первогодком на зимнем учебном пункте — заголодавшим, потерявшимся от безысходности казарменной круговерти. Он вспомнил замерзшие материнские руки, тайком совавшие бутерброды с «Краковской» сквозь щели в ограждении плаца, и внезапно почувствовал, как изображение проклятого морского хищника начинает расплываться от неожиданно накатившейся слезы. Недаром, значит, говорят, что все жестокие люди обычно сентиментальны до крайности.
Глава восьмая
Поезд прибыл в Северную Пальмиру ни то ни се — рано утром. Погода здесь была еще хуже, чем в столице нашей родины, и, отвернув лицо от струй холодного косого дождя, Савельев в унисон с толпой прибывших двинулся вдоль перрона.
На ступеньках выхода уже вовсю крутили ключами от машин энтузиасты частного безлицензионного извоза. Выбрав мужика попроще, с траурной синевой под ногтями заскорузлых пальцев, ликвидатор уселся на продранное сиденье видавшей виды «двойки», положил обещанный полтинник на торпеду, и «жигуленок», взревев прогоревшим глушителем, покатил по Лиговке.
Транспорта на проезжей части было пока не много, и, несмотря на дождь, лайба весело катилась сквозь непогоду. Однако, когда вырулили на Московский, Савельев сказал:
— Спасибо, дальше я сам.
Высадив его около станции метро, несказанно обрадовавшийся рулевой двинулся в обратный путь, видимо, продолжать бомбить клиента.
Подождав, пока рев глушителя затихнет вдали, Юрий Павлович прошелся немного пешком, поймал пронзительно-желтый таксомотор и уже безо всяких мудрствований добрался на нем до гостиницы «Россия».
Ситуация со свободными местами там была неопределенной, зато отсутствие администратора никаких сомнений не вызывало — его амбразура была наглухо закрыта. Только прождав с полчаса, ликвидатор наконец получил ключи от скромного одноместного номера, а заодно и множество предложений на предмет решения полового вопроса.
— Спасибо, ни девочек, ни мальчиков мне не надо. — Савельев брезгливо улыбнулся симпатичной блондинистой матроне с профессионально цепким взглядом густо накрашенных глаз и, подхватив крепко сжатый между коленями чемодан, неспешно двинулся к лифту.
Апартаменты были так себе, стандартный набор для россиянина — койка, сортир да ржавая ванна, — однако и на том спасибо. Савельев с удовольствием принял душ, надел свежую рубашку и, вытащив из чемодана потертый кожаный дипломат с хитрым номерным замком, двинулся по ковролину коридоров в глубь гостиничных недр.
В буфете он слегка перекусил чаем с бутербродами, после чего аккуратно вытер фальшивые усы салфеткой и направился в камеру хранения.
— У меня большая просьба к вам. — Юрий Павлович бережно протянул здоровенному мужику в униформе дипломат в горизонтальном положении. — Пусть лежит вот таким образом, а то формалин растечется по реферату. Заметив недоумевающий взгляд, он тут же улыбнулся: — Там образцы препарированных кишечнополостных, везу на конференцию, — и с готовностью протянул руку к замку: — Вам, наверное, интересно посмотреть?
— Не надо. — Задвинув дипломат подальше, мужик сочувственно глянул на Савельева, быстро обменял протянутые деньги на жетон, а когда дверь за Юрием Павловичем закрылась, то покрутил пальцем у виска и презрительно прошептал: — У, Склифосовский, блин.
Вернувшись в свой номер, Юрий Павлович вытащил из-под сложенных в чемодане шмоток надорванную пачку стодолларовых купюр, оделся и, заперев апартаменты, отправился на улицу. Дождь стал сильнее — из водосточных труб с шумом изливались пенившиеся потоки, машины катились по проезжей часта в облаке брызг. Надвинув шляпу поглубже, чтобы ветром не сдуло, Савельев принялся голосовать.
Вскоре около него затормозил одиннадцатый «жигуленок» с «черным» номером, и ухватившийся за руль древний дедок в куртке из ткани болонья, даже не спросив, куда ехать, покладисто махнул рукой: седай.
— На Энергетиков за тридцатку. — Савельеву с третьего раза наконец-таки удалось захлопнуть дверь, тут же умирающий двигатель надрывно взревел, и лайба, звякнув крестовиной, тронулась с места.
Щетки с отопителем не функционировали. Посмотрев, как дедок, не снижая хода, елозит засаленной тряпкой по запотевшему лобовому стеклу, ликвидатор поежился:
— У тебя, отец, как в танке, не видно ни хрена.
— Эй, милай, так я и есть танкист, — рулевой внезапно улыбнулся беззубым ртом, и стало видно, что лет ему очень много, — гвардии лейтенант, горел два раза, а победу встречал в Кенигсберге, в госпитале. Человеком был, — дедок вдруг энергично погрозил кому-то сухоньким кулачишком, — а теперь одного хочу: вот заработаю денег себе на похороны да и пойду на таран — столько всякой сволочи ездит.
— Да-а-а. — Савельев почему-то собеседнику поверил сразу. Всю оставшуюся дорогу ехали молча, а когда «жигуленок» со второго качка педали остановился среди разноцветного автомобильного скопища, экс-капитан протянул бывшему лейтенанту сто баксов: — Ты уж погоди с лобовой-то атакой, отец, — и, не захлопнув толком дверь, вылез под холодные дождевые струи.
То ли время еще не пришло, а может, погода повлияла, но на барыге было тоскливо: машин присутствовало не много, наперстки никто не крутил, и даже суровые молодые люди, «за долю малую» боровшиеся с беспределом на площадке, наплевали на все и нажрались «Абсолюта».
Стараясь не ступать по лужам, Савельев дважды обошел экспозицию. Хорошо помня высказывание, вроде бы англичан, о том, что они, сердечные, не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи, остановился возле бежевой «нулевой» девяносто девятой. Все в машине было как надо: антикоррозия с локерами, сигнализация, даже цифровик японский. Посмотрев пристально в глаза хозяина, худощавого парня в джинсовом костюме, Юрий Павлович поинтересовался: