Чтение онлайн

Едва доктор с ланцетом в руке приблизился к Жаку, которого держал Двойная Глотка, как последний, к крайнему изумлению и великому возмущению капитана и всей команды, заявил, что доктор ошибся: Жаку нисколько не угрожает апоплексический удар, но он может задохнуться, у него нет пока что ни малейшего прилива крови к мозгу, а есть застрявшая в пищеводе булавка. Произнеся эти слова, Двойная Глотка воспользовался для лечения Жака средством, неоднократно помогавшим ему самому: он стал беспрерывно засовывать обезьяне в горло лук-порей, случайно оказавшийся у него в руке, когда он прибежал на крик капитана; таким образом он с нескольких попыток протолкнул в более широкий проход застрявшее в узких путях инородное тело. После этого, совершенно уверенный в успехе операции, он посадил умирающего на середину каюты, где тот, вместо того чтобы совершать свои невероятные прыжки, какие проделывал на глазах у всей команды пять минут назад, немного посидел в полной неподвижности, словно желая убедиться, что боль действительно прошла, затем моргнул, почесал живот и пустился в пляс на задних лапах (как уже известно нашим читателям, таким способом Жак выражал высшую степень удовлетворения). Но этим все не кончилось. Чтобы нанести репутации доктора последний удар, Двойная Глотка протянул выздоравливающему морковку, которую он принес с собой, и Жак, очень любивший полакомиться этим овощем, немедленно схватил морковку и тотчас без остановок сгрыз, чем доказал, что его пищеварительная система в полном порядке и только и ждет работы. Новоявленный лекарь торжествовал. Доктор же поклялся отомстить за себя, если юнга заболеет, но, как назло, во все время пути Двойная Глотка лишь один раз, на широте Азорских островов, страдал легким несварением желудка, которое вылечил сам способом древних римлян — сунув два пальца в рот.

Бриг «Роксолана» (капитан Памфил), совершив благополучный переход, прибыл 30 сентября в порт Марсель, где капитан выгодно сбыл чай, кофе и пряности, которые выменял в Индийском архипелаге у капитана Као-Киу-Коана. Что касается Жака I, то он был продан за семьдесят пять франков Эжену Изабе, который уступил его Флеру за турецкую трубку, а тот обменял его на греческое ружье Декана.

Вот так и получилось, что Жак перебрался с берегов реки Банго на улицу Предместья Сен-Дени, в дом № 109, где его воспитание, благодаря отеческой заботе Фо, было доведено до известной вам степени совершенства.

Жаден скромно раскланивался в ответ на аплодисменты присутствующих, когда из-за двери послышался громкий крик. Мы выскочили на лестницу и увидели, что бедная дочка привратницы, почти лишившись чувств, лежит в объятиях Тома; испуганный нашим внезапным появлением, медведь пустился бежать вниз по лестнице. В ту же минуту мы услышали новый крик, еще более пронзительный, чем первый: старая маркиза, уже тридцать пять лет обитавшая в четвертом этаже, выглянула на шум с подсвечником в руке и, оказавшись лицом к лицу с беглецом, лишилась чувств. Том поднялся на пятнадцать ступенек, обнаружил открытую дверь на пятом этаже, вошел как к себе домой и попал на свадебный обед. На этот раз послышались завывания, и гости с новобрачными во главе устремились на лестницу. В одно мгновение весь дом, от подвала до чердака, высыпал на площадки, все говорили одновременно, и, как всегда бывает в подобных случаях, никто никого не слышал.

Наконец удалось добраться до сути. Девушка, поднявшая тревогу, рассказала, что она поднималась в темноте, держа в руках сливки, которые ее просили принести, и вдруг почувствовала, как кто-то обнял ее за талию. Решив, что эту вольность допустил какой-то наглый жилец, она ответила на проявление нежности крепкой пощечиной. Получив оплеуху, Том заворчал, в один миг раскрыв таким образом свое инкогнито. Девушка, в ужасе оттого, что она оказалась в лапах медведя, а не в объятиях человека, как ей это представилось, испустила тот самый крик, на который мы вышли; наше появление, как уже было сказано, испугало Тома, а испуг Тома стал причиной всех последовавших затем событий: обморока маркизы и беспорядочного бегства всех, кто присутствовал на свадьбе.

Александр Декан, состоявший с медведем в наиболее близких отношениях, вызвался извиниться за него перед обществом и, желая показать уживчивый нрав Тома, предложил отправиться за ним куда угодно и привести его назад, как святая Марта привела тараску — на простой шелковой голубой или розовой ленточке. Тогда один юный плут лет двенадцати — пятнадцати, выступив вперед, протянул Александру подвязку новобрачной, подобранную им под столом: он собирался нацепить ее на кого-нибудь из гостей, но в это время начался переполох. Александр с лентой в руках вошел в столовую и увидел медведя: тот с удивительной ловкостью разгуливал по накрытому столу и как раз доедал третью ромовую бабу.

Этот новый проступок его погубил: к несчастью, молодой муж разделял вкусы Тома, и он воззвал к любителям ромовых баб: поднявшийся тотчас неистовый шум не могла успокоить покорность, с какой бедняга Том последовал за Александром. У дверей их ждал владелец дома, которому маркиза объявила, что съезжает с квартиры. Новобрачный, со своей стороны, заявил, что не останется в этом доме и четверти часа, если не добьется возмездия: прочие жильцы вторили ему. Видя, что его дом вот-вот опустеет, хозяин побледнел и сказал Декану, что при всем желании не сможет оставить его под своим кровом, если он не избавится немедленно от животного, в подобный час и в приличном доме подающего столь серьезный повод к возмущению. Декан, которому Том начал надоедать, оказывал сопротивление лишь для того, чтобы добиться благодарности за свою уступку. Он дал честное слово, что Том на следующий же день покинет этот дом и, желая успокоить жильцов, требовавших немедленного изгнания медведя и уверявших, что в случае задержки они не станут ночевать в своих квартирах, спустился во двор, заставил Тома, хотелось ему того или нет, войти в собачью конуру, затем повернул ее отверстием к стене и завалил камнями.

Обещание, за которым последовало столь блистательное начало его исполнения, удовлетворило жалобщиков: дочка привратницы утерла слезы, маркиза ограничилась третьим нервным припадком, а новобрачный великодушно объявил, что за неимением ромовой бабы он съест сдобную булочку. Все разошлись по своим квартирам, и через два часа снова воцарилось полное спокойствие.

Том вначале попытался, подобно Энкеладу, сбросить навалившуюся на него гору, но, увидев, что с этим ему не справиться, проделал в стене дыру и вылез в сад соседнего дома.

Жилец нижнего этажа дома № 111 был немало удивлен, когда на следующее утро увидел медведя, прогуливающегося среди грядок в его цветнике; он поспешил захлопнуть дверь своего подъезда, открытую им с целью самому совершить моцион в том же месте, и попытался сквозь стекла разглядеть, каким путем проник в его владения этот любитель садоводства. К несчастью, проем был скрыт сиренью, и осмотр, сколь долгим он ни был, все же не дал удовлетворительных результатов жильцу нижнего этажа дома № 111. Тогда он, по счастью подписчик «Конституционалиста», припомнил, что несколько дней тому назад читал в газете сообщение из Валансьена о том, как этот город стал ареной весьма необычного явления — там выпал дождь из жаб, сопровождавшийся раскатами грома и вспышками молний, и такой обильный, что крыши домов и улицы были сплошь покрыты земноводными, но как только дождь прошел, небо, за два часа до того пепельно-серое, приобрело оттенок индиго. Подняв глаза, подписчик «Конституционалиста» увидел черное как чернила небо и, не в силах объяснить себе присутствие в его саду Тома, решил: сейчас произойдет нечто подобное случаю в Валансьене с той только разницей, что вместо жаб станут падать медведи, и это не более удивительно — просто град из медведей крупнее и опаснее. С этой мыслью он повернулся к своему барометру: стрелка указывала на дождь и бурю. В это мгновение послышались раскаты грома и комнату озарила синеватая вспышка молнии. Подписчик «Конституционалиста» понял, что нельзя терять ни минуты и, опасаясь, что его кто-нибудь опередит, послал своего камердинера за комиссаром полиции, а кухарку — за капралом с девятью солдатами, чтобы в любом случае находиться под защитой гражданских властей и под охраной военной силы.

Тем временем у входа в дом № 111 стали толпиться прохожие, видевшие, как оттуда выскочили перепуганные лакей и кухарка. Были высказаны самые бессмысленные предположения, затем был подвергнут допросу привратник, но и он не оправдал надежд, ибо знал не больше других и мог лишь сообщить, что опасность, какого бы рода она ни была, исходила из здания, расположенного между двором и садом. В это время на крыльце, выходившем во двор, появился подписчик «Конституционалиста»: он был бледен, дрожал и звал на помощь; Том, привыкший к человеческому обществу, заметил его сквозь стекло двери и рысью побежал знакомиться, но подписчик «Конституционалиста», не догадываясь о его намерениях, увидел объявление войны там, где речь шла о простом проявлении вежливости, и благоразумно отступил. Добравшись до двери во двор, он услышал, как затрещали стекла в двери, выходящей в сад, и его отступление превратилось в беспорядочное бегство; как мы и сказали, беглец явился взорам любопытствующих и зевак, знаками показывая, что он терпит бедствие, и изо всех сил призывая на помощь.

Однако случилось то, что всегда бывает в подобных обстоятельствах: вместо того чтобы откликнуться на призыв, толпа рассеялась; остался твердо стоять лишь находившийся в ее рядах солдат муниципальной гвардии. Направившись к подписчику «Конституционалиста», он поднес руку к своему киверу и спросил, чем может служить; но тот, к кому он обращался, утратил дар речи и только показывал пальцем на открытую дверь и на крыльцо, с которого ему пришлось с такой поспешностью спуститься. Догадавшись, что опасность исходит оттуда, муниципальный гвардеец храбро выхватил свой тесак, поднялся на крыльцо, вошел в открытую дверь и оказался в квартире.