Чтение онлайн

Но мой камень попал в цель. Он снес с женщины маску, и я уставилась ей в лицо: на меня смотрела я сама и заливалась смехом.

Если б у нее была уродливая личина или звериная морда, я, верно, и тогда не испытала бы такого ужаса. Все девы увидели это и замерли, а женщины сняли маски: каждая из них была схожа с той, с которой дралась. Мы бились сами с собою.

Это длилось недолго. Как туман пропадает под солнцем, так эти лица стали вдруг исчезать, и на их месте явилось веселое лицо нашей Камки. Мы оцепенели, а все пять женщин сблизились, и тут меня замутило до дурноты: они как бы вошли друг в друга, и осталась одна только Камка, хохочущая до слез.

Наша оторопь не проходила. А она приблизилась к костру, кинула туда припасенный хворост и села на тот самый сверток. Сняла с себя волчью шкуру, что так тщательно мы сегодня выделывали, и сказала:

— Садитесь, девы. Отдохните. Как же вы повеселили меня!

Мы не тронулись с места. Не выпуская ножей, смотрели на нее. Наконец раздался глухой, полный злости голос Очи:

— Докажи!

— Что я человек, а не дух? Или что я мать тебе, лесной ты звереныш? — обернулась к ней Камка.

Другие девы удивленно переглянулись: до того никто, кроме меня, не знал, что Камка родила Очи. Но та отвечала упрямо:

— Это не тайна. Докажи по-другому.

Камка вдруг издала звук, ни на что не похожий: как бы вороний крик и лебединое шипение вместе. И Очишка тут же опустила нож и подошла к ней: это был им одним ясный знак.

— Что это было? — спросила Ильдаза.

— Это наши войлоки, — ответила Камка, словно не понимая, и ткнула в тюк, на котором сидела. — А это сапоги, которые я не успела дошить, — она вытащила заткнутые в тюк заготовки.

— Как возможно все то, что мы сейчас видели? — спросила я, понимая, что она продолжает над нами потешаться.

— Вы видели то, на что способна дева, себя посвятившая Луноликой, — отвечала она. — Я показала вам, чтоб знали, ради чего вы пришли сюда. Луноликой матери девы — это корень нашего люда. Если люд погибнет, хватит одной из них, чтобы восстановить люд и обучить всему заново. Если же не станет дев, весь люд, как песок, разметается по миру. Понимаете ли вы это?

Мы молчали, глядя на нее в упор. Сердце в моей груди колотилось, и я не знала уже, от битвы это или от ее слов.

— Осознать вы должны сейчас то, к чему вас духи призвали, — продолжала Камка, и голос ее был звонок и тверд. — Луноликой матери дева после учения не станет больше такой, как другие. Мужа не будет у нее, знать вы должны. Детей не будет у нее, помнить должны. Всю себя без остатка отдает она Луноликой. Лишь в случае больших бедствий, чтобы спасти люд, может дева снять эти обеты и стать матерью и женой.

Всю себя эта дева битве отдаст, — говорила Камка. — Первой впереди войска поедет. В ней вся сила войска и его победа. Как у мужчины, смерть ее на коне ездит. Старости не узнает она. Болезни не узнает она. Мужчина, слабость в теле почуявший, пояс развязать может и, духам отдав себя, все же жить. Деву же, слабость почуявшую, Луноликая матерь сама забирает.

Но почет и слава деве такой в каждом стане, — говорила Камка. — Лучшие ткани лучшие мастерицы в дар ей несут. Лучшую дичь лучшие охотники ей несут. На дороге мужчины с ней поклоном здороваются, женщины и дети не поднимают глаз. В дом к ней без подарка не ходят. Как случается беда, болезнь или голод, к Луноликой матери девам люди идут.

Все это было так, мы знали, но отчего-то никто в станах никогда не завидовал им, и никто не хотел, чтобы их дочери вечными девами стали. В отдельном чертоге стояли их дома, редко с людьми общались они, и стойбищенские, хоть уважали, а больше боялись их. Только раз в году, на праздник весны, к людям выходили эти девы и для них танцевали.

А Камка так продолжала:

— Гордости и чванства девы не знают — Луноликая матерь карает таких. Лжи, обжорства, жадности не знают — Луноликая карает таких. Как все дала, отобрать в любой миг может. Дверь в свой чертог отворив, выгнать в любой момент может.

Мурашки побежали у меня по спине. С детства питая любовь к этим девам, всегда с трепетом за ними я следила, но только в тот миг поняла, отчего они держались вдали от людей, лишнего слова не говорили, себя в строгости и почти нищете держали, хотя могли бы иметь все, как мой отец и главы родов. Представилось мне тогда, что, всегда Луноликой длань на себе ощущая, они боялись ее и слабости в себе подавляли. Представилось мне, что Луноликая, прогневавшись, в любой момент может ударить такую деву чеканом с неба.

И другие, верно, о том же думали, потому что Ак-Дирьи спросила:

— Как карает? Смертью?

Камка тяжело взглянула на нее и не сразу ответила:

— Смерти не боится Луноликой матери дева. Своего дара лишает госпожа ту, которая нарушит обет. Бесстрашной дева была — последней трусихой вмиг станет. Не знала поражения — дитя ее победит. Потерявшая дар быстро смерть найдет, но жизнь такая страшнее смерти.

Меня била лихорадка — так ясно представила себе эту кару.

— Сейчас вы вправе решать, принять ли вам этот дар, — сказала Камка. — Вы знаете, что вас ждет. Выбор духов — не приказ, а на вас указанье. Если же сердце чует, что не выдержать вам такой жизни, что быть матерью и женой милее, можете сказать и уйти. Стать простым человеком сейчас можете. Стать простым человеком, преступив обет, не сможете никогда: хуже худшего это, девы. Решайте.

Мы молчали, не поднимая глаз. Я пыталась заглянуть глубоко в себя: справлюсь ли? Но увидела простой ответ: другой жизни не может быть у меня. В чем же сомневаться? И первой я подняла глаза:

— Я готова.

И все девы ответили так же. Радостно стало мне, будто скинула тяжкую ношу, но Камка по-прежнему строго сказала, будто не верила нам:

— Это лишь первый шаг. Еще будет возможность остановиться на пути.

Потом достала из куля, на котором сидела, кожаный сверток, развернула и подала каждой из нас тонкий пояс с серебряной пряжкой в виде головы барса, пожирающего голову барана. Это был пояс Луноликой. С гордостью мы препоясались — будто стали такие же, как они. Хотя как далеко еще нам было до них!

Как и прежде, наш день начинался с гула: «Дон-дон-донн». В склоне утеса была пещера, в которой мы поселились, и Камка при входе повесила свой медный блин. Звук наполнял гору и нас самих, выносил из сновидения. Но после жизни у озера дни на круче казались отдыхом. В пещере было тепло и сухо, даже снег, принесенный на ногах, таял. Спали, покрывшись войлоками и шкурами, и после холодных ночей у озера это было, как дома. Утром Камка уходила на охоту или к лошадям. До ее возвращения мы могли делать, что хотели, даже просто смотреть на долину, залитую солнцем, слепящую глаза снегом.