Изувер
Шрифт:
Койот помолчал. Закурил, задумчиво смотрел через стеклянную стену киоска на «волю»: пробежал, покачиваясь на неровностях рельсов, красный трамвай, прогудел тяжело груженный новенькими покрышками «КамАЗ» с прицепом, женщина катила коляску с малышом… Та «вольная» жизнь за стеклами киоска казалась отсюда, из подсобки, серенькой, незначительной, убогой.
Можно, конечно, наняться грузить покрышками такой же вот «КамАЗ», или водить трамвай, или сделать девахе ребенка и возить потом по промозглой грязной улице крляску с пищащим, требующим еды комочком… А можно — и должно! — жить и другой жизнью. Живет же именно так Борис Григорьевич! Да и Марина — какая-то всего-навсего продавщица!..
— А что за работа? — спросил он.
Кашалот удовлетворенно хмыкнул.
— Ну… я же сказал, она будет тебе по душе, по наклонностям твоим. Говорю прямо: пару-тройку конкурентов моих в городе нужно убрать. Порядок в Придонске наведем, сферы влияния поделим. Черножопых на Центральном рынке прижмем, заставим их плясать под нашу дудочку.
Потом с нашими, с русскими, разберемся. Северный район, Юго-Запад… тоже нашими с тобой должны быть. Паханы там заелись, носы позадирали. Мы им морды-то расплющим. Усек?.. Пушки на дело у меня будешь получать. «Тульский Токарева» с глушителем держал когда-нибудь в руках? Хорошая машинка.
— «ТТ», что ли?
— Он самый.
Койот спрашивал и лихорадочно размышлял: работенку ему предлагали весьма специфическую.
Он-то думал несколько иначе: может, будет в окружении Кушнарева, хозяина всего Левобережья, станет помогать ему по мелочам, со временем выкупит какой-нибудь киоск, посадит в него деваху… А тут…
— Это не по мне, Борис Григорьевич, — сказал он, скромно потупив глаза. — Вы все же ошиблись с этой фотографией… Я на такие дела… Ну, не по мне это, я не способен людей мочить. Ящики из фур таскать, мешки с сахаром или картошкой — это другое дело.
Кашалот в одно мгновение превратился в разъяренного тигра Шипел, брцзгал слюной, схватил Павла за грудки:
— Послушай ты, пацан! Я тебе такие карты раскрыл! Кому ты лапшу на уши вешаешь? Мне, прожженному урке?! Авторитету?! Да я тебя, сучонок, насквозь вижу. И все про тебя знаю. И ты теперь многое про меня знаешь. И ты думаешь, что после этого мы можем расстаться? Чтобы ты ходил по городу и вонял?
— Я не собираюсь никому ничего говорить, Борис Григорьевич! Я же не ментовский стукач!
— Боишься, не доверяешь Кашалоту! — шипел в самые глаза Койота Кушнарев. — А зря, парень, зря-а… Хотя, если стать на твое место, ты и прав: доверять можно только самому себе. Хвалю.
Держишься ты нормально, молодец… Но если я тебе карты свои раскрыл, планы как лучшему корешу выложил… и отпустить ни с чем? Ха-ха-ха…
Где ты таких дураков видел? Киллер либо выполняет работу, либо его ликвидируют. Закон такой, понял? Я же тайну тебе свою доверил!
— Она умрет вместе со мной, Борис Григорьевич. Я умею держать язык за зубами.
— Знаю, умеешь. Но еще лучше будешь его потом держать, после дела.
— А если откажусь?
— Дураком будешь. Трупом. А ты неглупый парень, я в этом убедился. Я-то от всех наших разговоров, в случае чего, открещусь. Скажу, бредит этот фраер, выпил лишнего. А на тебя… скажу парням, они сткунут в легавку анонимно. Так, мол, и так, господа менты, вы такого-то ищете?
Ну, того, что патруль у Дома офицеров положил, того, что на инкассаторов наехал?.. Ну вот. Зовут его Павел, живет на Артуровской, у рынка, вот телефончик, звоните-вяжите…
— Не клал я ментов! — желваки играли на побледневшем лице Койота.
— Клал, родной, клал. Мне Мерзляков рассказывал, что пушки одни и те же, которые у патруля были.
— Я мог их купить.
— Мог, да. Но не купил. Ты их у ментов из лап вырвал, ремешки посрезал, ушел. Переждал, потом в дело пустил. Хвалю, Пашок! Твоей выдержке и хладнокровию можно позавидовать.
Мне именно такой киллер и нужен. Зачем херню сейчас несешь? Чего боишься? Я же перед тобой как на исповеди в церкви. Работу тебе предлагаю, дело! И деньги. Долго ты еще нищенствовать собираешься? Сорвалось у тебя с инкассаторами, сейчас тебя ищут, приметы имеются… А я тебя спрячу, я знаю, как концы в воду опустить. Ну?
Чего ты крутишься? Я же тебе сказал: выбирай.
Или работаешь на меня, или мы тебя сдаем ментам.
Койот с ненавистью смотрел на Кушнарева, на его сытую красную рожу, на багровую, с дергающимся кадыком шею. Вспомнил вдруг свой лесной поединок с одичавшей сукой-матерью, то, с какой злобой и одновременно радостью сжимал он забитый шерстью рот на горле псины, чувствуя, как силы покидают ее… С каким наслаждением повторил бы он сейчас те жуткие, но принесшие ему победу действия Собака ведь тоже своеобразно претендовала на его тайну, отгоняла от оружия… А Кашалот, тайну эту раскрывший, заслуживает не меньшего наказания: более того, вынуждает его, Койота, стать профессиональным убийцей, выполняющим заказы хозяина…
Да, Кушнарев раскрыл его. Признания его, Койота, вовсе не обязательны. Если он захочет…
Сдать его милиции — элементарно Один короткий звоночек и…
Сволочь! Гад!! Мерзавец!!!
Но в его руках — тайна. Сама жизнь Койота.
Дураку ясно, что за убийство двух ментов и нападение на инкассаторов, где также труп и трое раненых, ему, Павлу Волкову, светит только вышка. И уже завтра, или даже сегодня ночью, он может оказаться за решеткой, в руках милиции…
Что же делать? Может, ножом его, Кашалота?
По этому прыгающему на шее кадыку? Мгновение и… Пока Кашалот будет хрипеть и биться здесь, в киоске, он, Койот, выйдет, захлопнет дверь, ринется вон к тем домам. Джип шефа стоит чуть в стороне, на дороге, входную дверь из него не видно, амбалы, которые сидят в нем, не сразу сообразят, что к чему Хотя потом… куда от них денешься?
И все же Койот опустил руку в карман, нащупал рукоять выкидного ножа, бить надо именно в кадык…
Кашалот, внимательно наблюдавший за ним.
почувствовавший опасность, отодвинулся на безопасное расстояние, выхватил из кармана кожаной, на меху, куртки «TT», передернул затвор. Но заговорил ласково, мирно: