Избранное
Шрифт:
Каждый из нас просыпается; как локатор ловит отраженный радиолуч, ловит звуки, идущие из-под стен города, где живут и действуют приморцы - защитники морской крепости. Каждый из нас произносит как молитву: «Живи, Севастополь!»
Молчит только один отряд, самый далекий от нас и самый близкий к Севастополю, - Акмечетский.
Киндинов посылает туда меня и комиссара.
Итак, новый марш по студеной и снежной яйле. Мы ползем по пояс в снегу, крутой бок Демир-Капу мучает нас который уж километр! Амелинов тянет как добрая лошадка, только пар идет от его широких ноздрей, но зато мне каково?
Муки мученические претерпел, пока добрался до одинокой кошары с заброшенной сыроварней посередине.
Только комиссарский чаек с «церемонией» привел меня в чувство.
Взлохмаченное солнце щурится из-за гор, бросая на снежную целину бледные лучи. Ничего живого вокруг, одна оледенелая тишина.
Шагать трудно, нудно. Глянешь вперед - вроде равнина, думаешь: наконец-то!
А идешь меж хребтинок - вниз, вверх, снова вниз. Не только тело, но и душа изматывается.
Выручает один бесхитростный приемник: поищу точечку, за которую можно взглядом зацепиться, прикину: сколько до нее шагов-то?
Вот и считаю: шаг, другой, третий… и так до самой точечки. Глянь, и не ошибся. Может, потому я и сейчас почти точно определяю расстояние до любой видимой точки, только на море ошибаюсь - тут свой глазомер.
Перед вечером начали спуск к Чайному домику. Переход был изнурительный. И перемерзли.
Теперь дорога удобно бежит между могучими дубами, которые сторожко стоят по сторонам заслоном ветру и смерчу. Все вокруг спокойно, только на западе под Севастополем что-то поурчивает и хрипло охает, покрываясь татакающим языком пулеметов. То фронт, то свое, и нас сейчас некасаемо. Нам чтобы рядом пули не пели. Устали до того, что одним окриком можно с ног свалить.
И вдруг этот окрик:
– Положить оружие, лечь на землю!
Амелинов довольно спокойно:
– А, стреляй, коль хочешь.
– Сам, правда, стал белым, а стоит на месте.
Из- за дерева вышел рыжеватый человек в кожаной обгорелой куртке, небритый, с отечной синевой под глазами.
– Кто такие?
– автомат в мою грудь.
Я приказал:
– Убери, слышь!
Попятился назад, но автомат на меня.
Представились, спросили:
– Вы севастопольцы?
– Положим.
– Мы знаем Красникова, а он нас. Пошли человека, пусть доложит.
Ждали долго, пока наконец повели нас по поляне к полуразбитому сараю с перекошенными дверями. Показалась в стороне вооруженная группа. Впереди человек в железнодорожной форме, без поясного ремня и шапки - Томенко! Я сразу узнал его. За ним автоматчики, а потом следовал Иваненко. Он меня не узнал, а может, и не хотел узнавать. Плечи его еще больше сузились, глаза провалились, и губы - нитки синевы. Посмотрел на меня:
– Кто такие?
Представились более подробно.
Иваненко выслушал, извинился:
– На минутку.
К Амелинову подскочил рыжий партизан в обгорелой куртке, успел шепнуть:
– Шлепнуть хорошего человека хотят. Выручайте!
Имя Захара Амелинова больше было известно как специального уполномоченного командующего. Наверное, знал его и Иваненко.
Амелинов подошел к нему:
– Товарищ начштаба, я прошу вас отойти в сторонку.
Иваненко замешкался, но взгляд Захара Амелинова был чрезвычайно твердым: требовал безотлагательного подчинения.
– Обращаюсь к вам как специальный представитель командующего! Куда ведете машиниста товарища Томенко?
Иваненко насторожился: откуда нам известно о Томенко? Но все же ответил.
Итак, партизана Михаила Томенко собираются судить. Но чем-то не похож он на человека, умышленно нарушившего командирский приказ. Это нам не объясняли, но мы чувствовали, что именно так. Да и не случайно нам сказано: «Шлепнуть хотят!»
Амелинов просит настойчиво:
– Отложите суд до прибытия товарища Красникова.
– Томенко арестован по его личному приказу.
– И все же я требую!
– Голос Захара - металл.
– Есть!
– подчинился начштаба и ушел распорядиться.
Амелинов недоумевал:
– Непонятный человек!
– Обыкновенный пунктуалист, - подсказал я.
– Тут сложнее.
Красников был на Кара-Даге - у балаклавцев. Узнаю его и не узнаю. Это совсем не тот человек, кто поучал нас, бывших массандровцев, как командовать землей, кто считался передовым директором совхоза.
И вроде аккуратен, выбрит, подтянут, но все же не тот, кого я видел в последний раз на Атлаусе. Сразу видно - устал, до нестерпимости устал. Так глядят сердечные больные перед очередным тяжелым приступом. Их глаза как бы обволакиваются тончайшей кисеей.
Принял нас Красников по-братски, но был вял и совсем неразговорчив.
Амелинов- сразу признался, что превысил свои полномочия и вынужден был вмешаться в дела района, в частности в действия начальника штаба.
Красников ответил:
– Томенко - человек боевой, но он нарушил строгий приказ.
Мы расспросили, где находится Акмечетский отряд; нам ответили, но холодновато.
– У вашего Калашникова кулацкий дух. Он на чужом горбу в рай едет, - бросил обвинение Красников.
Тут я увидел Захара Амелинова в новом качестве и абсолютно поверил, что он не зря был первым секретарем райкома партии.
С большой выдержкой сказал:
– Владимир Васильевич! Мы постараемся разобраться.
Такая форма ответа на довольно резкую оценку действий Калашникова удивила Красникова и смягчила его.