Избранное
Шрифт:
Он неожиданно набросился на Вязникова:
– Что вы скот губите?
– Нет воды.
– Почему?
– Не дали труб.
– Каких и сколько?
Вязников объяснил. Семен выслушал, ушел.
Вечером у фермы остановилась трехтонная машина, до отказа нагруженная трехдюймовыми трубами. Из кабины выпрыгнул Зоренко.
– Расписывайся в накладной!
– Кто прислал трубы?
– Неважно, оформляй!
Через несколько дней Вязникова вызвал следователь для выяснения, как трубы попали на ферму.
Зоренко работал кладовщиком строительной базы санатория. Его обвинили в превышении полномочий, дали год принудительных работ с удержанием двадцати процентов из заработка.
Сколько ни пытался Вязников выяснить у Зоренко причину, толкнувшую его на такой рискованный шаг, Семен отмалчивался.
«С характером человек», - думал Михаил Григорьевич.
Отряд голодал, люди изнемогали. Пришел такой момент, когда любая удачная продовольственная операция стала важней боевой.
Вязников упорно следил за проселочной дорогой между деревней Никита и Никитским ботаническим садом. И наконец дождался румынского обоза.
Румыны не сопротивлялись, просили только сохранить жизнь. Сами отпрягли лошадей и отдали их партизанам. Один молодой солдатик даже мешочек соли предложил, что было не менее ценным, чем мясо.
Трофеи благополучно доставили в отряд. Конина на время спасла людей от гибели.
В это время в штабе нашего района возникла идея взрыва моста под Гурзуфом. Саперное дело знал бухгалтер Николай Иванович Туркии. Он и часовщик Кулинич изобрели партизанскую мину. Дело было за диверсантами.
Группу возглавил Вязников. Он повел старых наших знакомых Смирнова, Болотина; пошел, конечно, и Туркин. Все как будто складывалось хорошо. Сделали передышку, разлеглись на подсохшей тропе. Передохнули, стали собираться в дорогу, но… Николай Иванович Туркин не поднялся.
Он умер от разрыва сердца. А без Туркина как без рук: никто не знал подрывного дела.
Группа вернулась, не выполнив важного задания.
Вязников тяжело переживал неудачу. Тогда к нему и подошел Зоренко. Удивленный решительным видом «вечного часового», Вязников спросил:
– Что сказать хочешь?
– Возьми меня на мост. Я взорву его.
– Ты знаешь саперное дело?
– удивился Михаил Григорьевич.
– Немного знаю. И мост знаю, сам его строил.
Вязников посмотрел на Семена и понял, что этот парень просится не случайно. Он из тех, кто долго молчит, а потом возьмет и выкинет такое коленце, что только ахнешь. Доставка труб - разве не коленце?
– Хорошо, Семен, я доложу командиру.
Кривошта не сразу согласился. Да и можно было его понять: человек-то никак себя не проявил. Подрыв моста - операция трудная. Сорвется она - уже не повторишь. Кривошта мог действовать только наверняка.
– А как размышляет комиссар?
Кучер ответил без задержки:
– Я против! Пусть охраной занимается. Кто на что способен…
Вязников не согласился с молодым комиссаром:
– А где мера способности человека? Я верю Зоренко и с ним взорву мост.
Кривошта решил:
– Мост рвать надо, другого варианта нет. Веди, парторг!
На этот раз состав группы изменился. Решили взять тех, кто отдохнул и физически был покрепче. Из прежнего состава, кроме Вязникова, пошли только маляр Смирнов, алупкинец Агеев, Михаил Абрамович Шаевич и еще один человек, о котором стоит сказать несколько слов. Он был смел, и в дневнике Ялтинского отряда можно встретить такие пометки: «В бою отличился Капустин». Часто напрашивался на операции, первым кидался за трофеями, но был прижимист, между делом мог припрятать провизию, взятую у врага, а потом тайно съесть.
Но разобраться в Капустине не успели, хотя комиссара его поведение беспокоило.
Кучер однажды спросил:
– Что с тобой?
– Не знаю.
– Пойдешь в бой?
– Я голодный, товарищ комиссар.
– А мы сыты?
– Пусть походят с мое другие!
– Довольно! Следующий выход твой. Ясно?!
Поход к мосту и был этим выходом.
…Я ждал рапорта командира отряда о выполнении диверсионного задания. Но Кривошта молчал. В чем дело? Решили пойти в отряд.
Яйла распухла, снег как бы вздыбливался. Шагать было до ужаса трудно. А шли так: впереди проводник, за ним след в след мы. Пройдешь сто шагов - прольешь сто потов.
А у меня еще нестерпимо болят ступни, хоть криком кричи. А как им не болеть? Обычно я ношу обувь сорок первого размера, а тут пришлось нарядиться в трофейные ботинки с низким подъемом, да еще на номер меньше. Они железными клещами обхватили мои ступни и непрерывно казнят их. С ума можно сойти!
Почти в беспамятстве добрался до ялтинцев, миллион раз проклиная яйлу, мою мучительницу, ботинки и Кривошту, который так долго выполняет важный приказ…
Каждый поймет мое состояние.
В отряде Кривошту не застал - он пошел на Ангарский перевал бить фрицев, так доложил комиссар Кучер.
– А кто ему позволил?
– Товарищ командир района, он же не на прогулке!
– ответил Кучер.
– Ваш командир будет наказан. Почему нет рапорта о результатах диверсии?
– Ждем, товарищ командир! Четвертые сутки ждем.
– Немедленно снарядить встречную группу.
Комиссар с тремя партизанами ушел на розыск вязниковской группы.
Я осматриваю лагерь, санитарную землянку, шалаши. Все выглядит, прямо скажем, убого, но все-таки порядок чувствуется. В шалашах сыро, но тряпье свернуто и аккуратно сложено. Партизанский котел чист. Одежда на партизанах не висит лохмотьями, хотя потрепана изрядно.
А с Вязниковым случилась беда.
Они без происшествий подошли к мосту, пригляделись. Подождали, пока сменится охрана. Было холодно. Немец в какой-то странной кацавейке топтался на мосту и что-то напевал. Его убили ударом приклада по голове.
Потом сняли того, что стоял у сторожевой будки.
– Семен, давай!
Зоренко долго возился под мостом, но Вязников не торопил его, хотя Шаевич нетерпеливо дергал за рукав.
Перед самым рассветом вспыхнул бикфордов шнур. Семен отбежал к товарищам, а потом все вместе они пересекли по диагонали крутой откос и спустились на шоссе.