Чтение онлайн

Васильев кинул на боярина пытливый взгляд, и Куракин насторожился.

– Поразмыслим, атаман. За тем к тебе и притащился. О беглых бояре пуще всего в затуге. Надобны они нам, атаман, ох, как надобны!

– Вам надобны, а Дону – помеха, – наугрюмился Васильев. – Хоть сейчас выдал бы до единого.

– Вот и слава богу! – возрадовался Куракин. – Вот за то и выпьем.

Богдан Васильев давно носил в себе тайный умысел – •отгородиться крепкой стеной от беглого люда, от которого он видел все беды на Дону. «Чем больше голытьбы, – не раз говорил он своей доверенной старшине, – тем больше голоду и напастей». Дон как ни велик, но всех ему не прокормить. А голытьба прет и прет, где тут хлеба набраться. Старожилые, домовитые казаки уж сколь лет на беглых косятся. Они им – поперек горла. Придут на Дон – ни кола, ни двора, глотки дерут: «Вы тут разжились, дворы от богатства ломятся, а мы босы и наги. Айда на поганых! Айда на Волгу купчишек грабить!» И начинается буча. Пойдут на разбой, а перед царем отвечать всему Дону. И нет тогда ни хлеба, ни зелья. Вот и выходит: беглого пригреешь, от царя упрячешь, а домовитым – потуже гашник подтягивать да за свое добро опасаться. Голытьба вот-вот на старожилых кинется, и тогда пойдет такая заваруха, что вовек не расхлебать. А заварухи Васильев не хотел. Доном должны владеть крепкие домовитые казаки, те, что давно надуванили добра и со всеми жаждали замирения: будь то татарин, турок или поволжский ногаец. Дон устал от беспрестанных войн и набегов.

После третьего кубка Куракин и вовсе повеселел – вино было крепкое, – но Васильев посмотрел на боярина смуро.

«Задавили мужика, вот и бежит на Дон. Нет бы чуток слабину дали, господа вислобрюхие!»

Куракин, не замечая насупленного взгляда атамана, навалился на снедь, благо на столе было всего довольно. Осведомился:

– Когда ж за беглых возьмешься, Богдан Андреич?

– А вот как от крымца отобьемся, так и возьмусь.

– Тяжеленько будет, атаман. Беглых прорва. Тыщами лезут на Дон, стрелецкие заставы не управляются. У меня вон полста оратаев сбегло, а пымали только троих. Мудрено мужика остановить.

– Мудрено, боярин. Но ежели крепко за него взяться, – остановим, не пустим на Дон.

– Да как крепче-то, атаман?

– А вот так, боярин, – Васильев глянул на дверь и придвинулся к Куракину. – Надо вкупе с Москвой браться. Одних царевых застав мало. Мыслю своих донцов поставить.

– Своих? – озадаченно протянул Куракин. – Этих-то смутьянов? Пустое речешь, атаман. Наслушался на площади.

– Кричали больше из голодранцев. Но есть у нас и добрые казаки, те, что на Дону издавна. Их у нас тысячи. Соберем из домовитых станицы – ив Верховье. Ни один беглый не проскочит.

– А нонешних горлопанов куда денешь? У тебя их, почитай, целая рать.

Васильев к Куракину еще теснее.

– И горлопанам сыщем место. Лишь бы царь помог… Я вот что мекаю, боярин. Голытьба в набег просится. Давно норовит в поход уйти. И пусть идет!

– Куда ж, атаман?

– На Волгу, боярин. Вас, бояр, громить да купчишек зорить. Пусть снаряжаются.

Куракин оторопело глянул на Васильева.

– Рехнулся, атаман! Да мыслимо ли дело голытьбу на бояр напущать? То бунт!

– Погодь, боярин, уйми гнев. Не на бунт призываю. Помыслы мои иные. И царь будет доволен, и на Дону станет спокойно.

– Не разумею тебя, Богдан Андреич, никак не разумею.

– Сейчас уразумеешь, боярин. Но хочу упредить, – разговор наш держи в тайне великой. Иначе ни мне, ни тебе головы не сносить.

– Не болтлив я, Богдан Андреич. Богом клянусь, – истово перекрестившись, заверил Куракин.

Васильев поднялся и толкнул ногой дверь. В сенях никого не было. Атаман вновь подсел к боярину, но заговорил не сразу, все еще не решаясь высказать задуманное.

– Коли от татар отобьемся, голытьбе в куренях не усидеть – в набег подастся. Многие с Дона уйдут, то и добро. Дурную траву – с поля вон. Придет голытьба на Волгу, захочет купцов и бояр зорить, а угодит в капкан.

Куракин вновь непонимающе глянул на Васильева, и тот наконец прояснил:

– О разбойном походе извещу на Москву. Борис Годунов уж сколь лет помышляет покончить с крамолой на Дону. Вот и пусть изводит. Прикажет снять цареву рать с Оки – и конец голодранцам. Уяснил, боярин?

– Вот ты каков, – крутнул головой Куракин. – Коварен, Богдан Андреич, ох, коварен. Ужель своих донцов не жаль?

– Какие они «свои»? – желчно отмахнулся Васильев. – Они добрым казакам житья не дают. Не нужны они Дону!

В тот же день Куракин заспешил в Москву.

Вскоре все казачье Понизовье собралось в Раздорах. Покинула свою станицу и родниковская по-вольница во главе с атаманом Болотниковым.

Раздоры готовились к осаде.

Пушкари и затинщики чистили пушки, пищали и самопалы, возили к наряду 186 картечь, ядра и бочки с зельем. Казаки волокли на стены бревна, колоды и каменные глыбы, втаскивали на затинный помост медные котлы со смолой. В кузнях без умолку громыхали молоты: бывшие посадские ремесленники ковали мечи и копья, плели кольчуги, закаливали в чанах сабли и точили стрелы.

Многие казаки прибыли в Раздоры по Дону; на берегу скопились сотни челнов, будар и стругов. Болотников как-то посмотрел с крепостной стены на суда и покачал головой.

– Не дело, казаки. Надо убирать струги.

– Пошто? – не понял его Федька. – Струги могут и понадобиться.

– Татарам, Федор. Придут и спалят. А того хуже – ров судами завалят и под самый тын перескочат. Дело ли?

– Не дело, друже, – кивнул Берсень.

– Разумно Болотников гутарит, – поддержал Ивана казак Гришка Солома. – Татары нам лишь спасибо скажут. Убирать надо струги.

– Ужель в город тянуть? Пуп сорвешь, – молвил Васюта.

– Тяжеленько, – вздохнули казаки.

– Пошто в город? Струги длея воды ладили. Упрячем в плавнях, и ни один поганый не сыщет. Без струга на Дону – как без коня. Авось еще и на море соберемся. Так ли, донцы?

– Так, детинушка! Нельзя нам без стругов!

В тот же день все суда были надежно укрыты в донских плавнях.

Раздоры ждали вестей. Три раза на дню в город прибывали дозорные и доносили:

– Тихо в степи. Татар не видно.

– На курганах молчат.

Донцы недоумевали:

– А, может, ордынцы стороной прошли? Взяли да и махнули Муравским шляхом.