Исповедь
Шрифт:
Как-то сразу, ещё не останавливая тёплых красок первых дней осени, настало бабье лето и казалось, что хорошей погоде нет конца, что она будет теперь навсегда. Ни одного, даже самого маленького, дождика, деревья до сих пор не сменили свой цвет на жёлтый и огненно-рыжий, трава по-прежнему радовала глаз зеленью, никакого намёка на наступление сезона слёз, дождей, депрессии и умирания природы. А ещё Саратов, это же почти юг, степь, солнце ближе, здесь климат всегда жарче. Да что там говорить, дети всё ещё купались каждый день, прыгая в тёмные волжские воды с бетонного спуска к реке, что у ротонды на набережной.
Но нам было не до красот. Необычное, незапланированное продолжение лета никого в семье не радовало, потому что мама наша, Татьяна Фёдоровна, Царствие ей небесное, последние месяцы находилась в больнице, тяжело болела, мучилась, и мы, конечно, тяжело переживали за неё, за её здоровье, пытались чем-то помочь, навещали. Началось всё со щитовидки, эту болезнь тогда называли по-простому – грудная жаба. А щитовидка, она же сердце душит. Вот эта самая жаба маму и задушила. Ведь что произошло, её начали к операции на щитовидной железе готовить и при обследовании обнаружили опухоль в глазу, глаз удалить пришлось экстренно. Потом было лечение, химия, облучение, чем тогда это лечили… Токсичные были очень лекарства в то время, мама их очень тяжело переносила, и они по всем внутренним органам били. Она уже несколько месяцев лежала в Саратовской областной железнодорожной больнице, много чего там перенесла, мученица была… А самое страшное, что пока с глазом возились, щитовидка сердце расшатала, да и на фоне химии… Короче, не успели, время упущено оказалось, пусть ей земля будет пухом, но рассказ не об этом.
Как бы там ни было, но медицина всё-таки в Союзе была не чета нынешней. Технологии сейчас вроде появились, а люди и человеческое отношение пропали… Маме вроде всё это время было плохо, а последние дни она неожиданно почувствовала себя хорошо, анализы улучшились, сама начала вставать, гулять, мы ещё обрадовались, думали лечение помогло. Ей было-то всего пятьдесят пять лет… Ну вот, пошла она на поправку и в тот день, утром, в одиннадцать часов, её как раз должны были выписать, и мы готовились забирать из железнодорожной больницы. Все были на работе, я в – своём КБ, Толик, брат, – на заводе, папа – на родине, в Ершове, он же там после войны директором школы стал, большой человек, работа ответственная, не бросишь. Я уже отпросился, часы как раз десять пробили, готовился вызвать такси, как вдруг у начальника бюро зазвонил телефон, городской-то был только у него в кабинете. Он позвал меня, хороший был мужик, отзывчивый Валерий Саныч, как сейчас помню… И я иду от чертёжной доски, кульмана, и не покидает меня дурное предчувствие, вроде всё порядке, но что-то не так… Трубку мне дают, а я руку протягиваю и вижу – она дрожит, как с похмелья у алкаша, и страшно её мне брать, как будто от телефона холодом веет… Я поднёс её к уху, слышу голос отца, Петра Лукьяновича, и он не говорит даже, а кричит:
– Володя… Мама…
Я сначала подумал, что он так беспокоится, что надо на выписку за ней ехать, чтобы я не забыл. Я его перебиваю, пытаюсь успокоить:
– Папа, да я помню про выписку, уже собрался, вот такси хотел вызывать…
И говорю это ему, а сам понимаю, что у него что-то с голосом не то. Я никогда у папы такого голоса не слышал. Ведь он же серьёзный человек был, суровый, фронтовик, войну капитаном в Берлине окончил, ранения имел, награды, директором школы в мирное время в райцентре назначили, а тут… В голосе надрыв, слёзы, истерика. Я ни до этого момента, никогда после, не видел, как отец плачет, да я и тогда-то не видел, только слышал в телефонной трубке.
– Мама… Умерла…
Я не сразу сообразил, спрашиваю – как умерла, не может быть, это какая-то ошибка. Мы же у неё только вчера вечером были, она вышла в приёмный покой, как всегда приветливая, сухонькая, улыбается своей доброй улыбкой, походка вроде даже уверенная, в халате больничном одетая, правда повязка на глазу… Поговорили мы с ней, всё вроде хорошо, я ещё абрикосов привёз, они тогда за копейки на каждом шагу в Саратове продавались. Мама взяла пакет и пошла к себе в палату, наверх. В тот год у нас в Саратове такие абрикосы уродились, сахарные… Все сады и дачи в абрикосах, девать некуда, мы уже их и на варенье варили, и так ели, не знали куда девать, небывалый урожай. А получилась, что тем вечером я маму последний раз видел живой…
Как нам потом врачи рассказали, она на следующий день утром рано проснулась, походила, начала собираться, к выписке готовиться, но решила прилечь. Прилегла, да так уже и не проснулась. Сердце остановилось, изношенное слишком было, додушила её проклятая грудная жаба, не выпустила. Мы все поехали в больницу, Толику тоже на заводе через приёмную сообщили, вызвали из цеха, сразу отпустили. Тогда все друг к другу с пониманием относились, с сочувствием, в особенности если смерть родственников. Сколько нам тогда лет было? Молодые совсем, мне – двадцать восемь, Толик вообще только после института.
Конец ознакомительного фрагмента.