Чтение онлайн

Всадники поравнялись друг с другом. Ударившись о латный воротник Генриха, копье молодого шотландца расщепилось, и одна из щепок вонзилась в глаз короля. С залитым кровью лицом, Генрих упал на землю.

Елизавета закричала не своим голосом. Она плохо помнила, что происходило дальше. Лишь на следующий день, когда были назначены похороны короля, она ужаснулась мысли о том, как молила Бога задержать ее во Франции.

Ее желание осуществилось. Похороны отца и последующий траур почти на два месяца отложили ее отъезд в Испанию.

Филипп был мрачнее тучи. Супруг он или нет? Почему Екатерина де Медичи затягивает с приездом своей дочери? Ясное дело, французы что-то замышляют против него – так же, как и фламандцы.

На недавнем заседании в Генте, где он присутствовал, многие представители нидерландских провинций выступали чересчур уж смело. Одни предлагали отправить обратно в Испанию солдат, которых Филипп привез с собой. Другие говорили, что учредить инквизицию в Нидерландах будет непростым делом, поскольку Нидерланды – свободная страна, не привыкшая давать приют иностранным организациям.

При упоминании об инквизиции Филипп побледнел от гнева. «Это не просто бунт против меня, – сказал он. – Это бунт против Бога».

Филипп не доверял принцу Оранскому. Он знал, что принц ведет переговоры о браке с одной из протестантских принцесс.

Против него были настроены многие фламандцы – почти все, начиная с его дяди Фердинанда, отношения с которым становились день ото дня хуже.

Нужно было что-то делать. Прежде всего – предотвратить восстание, грозящее вспыхнуть в Нидерландах. Он решил вернуться в Испанию и поговорить на эту тему со своими министрами, а заодно встретить невесту, если та успеет вовремя выехать из Франции.

Перед самым отплытием принц Оранский пришел проститься с ним. Холодно посмотрев на него, Филипп сказал:

– Мне хорошо известно, что вы несете ответственность за противодействие моим желаниям, которое я встречаю со стороны ваших соотечественников.

Принц возразил:

– Противодействие вашим желаниям, сир, это всего лишь отражение чувств и мыслей этих людей.

Филипп с досадой отвернулся и пробормотал:

– Нет, принц, вы не обманете меня. Вы виноваты… и прежде всего – в ереси. Да… вы и только вы виноваты в ней.

Принц понял, что ему объявляют войну. У него не было выбора, а потому он решил спасти Нидерланды от испанского гнета и жестокостей инквизиции.

На главной площади Вальядолида было людно. Все смотрели на помост, сооруженный перед храмом Святого Франциска. Там готовилось аутодафе, одно из самых значительных за последние месяцы. У самых ворот храма инквизиторы возвели высокую трибуну, которую сейчас занимали члены королевской семьи, знатные придворные и их слуги. Лицо Хуаны было скрыто за темной вуалью – как и во всех тех случаях, когда она показывалась на людях; Филипп, глаза которого сияли фанатическим блеском, совсем не походил на того спокойного, невозмутимого человека, которым его привыкли видеть испанцы; дон Карлос, казавшийся особенно бледным в своем роскошном черном наряде, не сводил взгляда с отца.

Рядом с Филиппом сидел его друг, Рай Гомес да Сильва, граф Ферийский. Рай украдкой посматривал на Филиппа. Что у него сейчас на уме? – размышлял Рай. Многие годы проживший рядом с Филиппом, он мог разгадать его мысли. Король Испании думал о том удовольствии, которое доставит Богу действие, начинавшееся на площади.

Рай поежился и перевел взгляд на юного принца. Карлос не проявлял внимания к предстоявшему зрелищу. Видимо, думал о своем отце и о супруге, приезда которой тот ждал в самое ближайшее время.

Государственный секретарь и главный советник короля, Рай полностью отдавал себе отчет в трудностях, стоявших перед страной. Он бы хотел поделиться с Филиппом мыслями о Карлосе; желал бы высказать королю соображения, касавшиеся внутренней политики Испании. У него уже давно сложилось свое мнение о Великом Инквизиторе, севильском кардинале-архиепископе Фернандо Вальдесе, который руководил сегодняшним зрелищем. Репутация кардинала-архиепископа уступала разве что славе Томаса Торквемады. Возглавив испанскую инквизицию, он задался целью укрепить ее власть – и добился немалых успехов на этом поприще. Он навербовал целую армию шпионов; теперь они были повсюду, все подслушивали, запоминали каждое слово или вступали в разговор, стараясь вытянуть у собеседника какое-нибудь неосторожное высказывание. При Вальдесе были изобретены новые инструменты пыток. Филипп превозносил его рвение, однако Рай знал, что многие жертвы Вальдеса были достаточно богаты и после осуждения их состояние переходило в распоряжение кардинала-архиепископа. Увы, зная это и многое другое, Рай не осмеливался поделиться своими сведениями с королем – могли он надеяться, что за подобную откровенность не будет обвинен в ереси?

Рай вздохнул и оглядел горожан, толпившихся вокруг помоста.

Вот открылись тяжелые ворота тюрьмы, недавно выстроенной на противоположной стороне площади. Оттуда стали выводить мужчин и женщин, на головы которых был надеты одинаковые картонные шапочки с гротескными изображениями дьяволов и нечистой силы.

Все они были одеты в санбенито, шерстяные балахоны трех разных видов, которые позволяли зрителям с первого взгляда определить участь, уготовленную каждому осужденному. Некоторые из них, помеченные большим красным крестом, обвинялись в простительных грехах – им предстояло выслушать приговор о конфискации имущества и вернуться в темницу, откуда они только что вышли. У других на балахонах были нарисованы обнаженные человеческие торсы, объятые языками пламени, направленными вниз; это означало, что их ожидает сожжение, но на костре они уже ничего не почувствуют, поскольку в качестве снисхождения они будут предварительно повешены. Третий тип санбенито изображал человеческие торсы в языках пламени, повернутых вверх; такие балахоны надевали на нераскаявшихся еретиков, приговоренных к сожжению заживо.

– Раскайтесь и будете прощены! – хором запели монахи, шедшие по обе стороны этой процессии. – Раскайтесь – и будете прощены!

Лицо Филиппа порозовело от возбуждения, когда он увидел знамена, взметнувшиеся над головами стражников и монахов. Красные, как кровь, они были украшены геральдическими щитами инквизиции, а также родовыми знаками Фердинанда и Изабеллы.

После торжественной проповеди, которую прочитал епископ Заморский, Филипп вскинул голову и сурово оглядел осужденных.

Зрители затаили дыхание. Вальдес, встав со своего места, протянул руку вперед, и тотчас все люди, собравшиеся на площади – мужчины, женщины, старики и дети – упали на колени, подняли ладони к небу и речитативом запели клятву верности святой инквизиции. Они обещали до конца жизни бороться с еретиками – если понадобится, пожертвовать собой.

При первых словах этой клятвы Филипп неожиданно вскочил на ноги и выхватил из ножен шпагу, выкованную из лучшей толедской стали. Затем, держа ее перед собой, запел вместе со своими подданными.

Когда пение стихло, горожане посмотрели на трибуну и увидели своего короля, все еще стоявшего со сверкающей шпагой в руке. В первую секунду они оторопели. Никогда прежде их правители не приносили вместе с ними клятву верности делу и слову инквизиции! Своим поступком Филипп взял на себя обязательство: сначала католик, и только потом король.