Интрига
Шрифт:
— Какую записку?!
Я вложил записку в блокнот так, чтобы клочок вырванной бумаги пришелся на свое место, и показал ей.
— Отсюда вырвано?
Она впилась глазами в текст и ничего не ответила. Я ждал, а она то поднимала на меня глаза, большие, полные страха и недоумения, то снова принималась читать.
— Что это? Какое несчастье?
— Вот это я и хотел у тебя узнать.
— Почему у меня?
— Но ведь листок-то из твоей записной книжки! — Ее бестолковость начинала меня раздражать.
— Я ничего не понимаю.
— И я ничего не понимаю. Я хотел бы понять.
— Но что я-то могу?
— Ты хочешь сказать, что не писала этой записки?
— Господи! — только и сказала она.
— И не вырывала этого листка?
— Да ты что?!
— Но кто это мог сделать? Кому ты давала записную книжку?
— Никому не давала… Она все время тут валяется, — нелогично сказала Аня.
Я встал, прошелся по комнате. В распахнутые настежь балконные двери било солнце. Было жарко, но не душно, как всегда в Крыму в летнюю пору. Я налил в стакан воды из графина, выпил с такой жадностью, словно за весь этот жгучий день капли в рот не брал. Потом снова сел напротив Ани, потерянно и испуганно смотревшей на меня.
— Давай сначала…
— Может, это ерунда какая-нибудь? — перебила она. — Ну кому нужно, чтобы наши дети не поженились?
— Может, и ерунда, обычный розыгрыш, только мне хотелось бы во всем разобраться.
— А зачем? — Ей явно хотелось отмахнуться от навалившегося беспокойства. Естественная первая реакция сбитой с толку женщины.
— Хотя бы затем, чтобы потом не жалеть.
— Ты думаешь — это серьезно?
— Сейчас лучше думать, что-это серьезно. Дай бог, если мы ошибаемся. Но если посчитаем это пустяком и ошибемся?..
— Да ну тебя! — замахала она руками.
— Сейчас нам надо не в эмоциях наших разбираться, а в фактах. Подумай, кто мог вырвать листок из твоей записной книжки?
— Никто не мог.
— Давай с другого конца. Кто знает о женитьбе Петра и Светки? Я узнал об этом три дня назад. А ты?
— Да… недели не прошло. Вечером они пришли, объявили нам. А на другой день я уехала.
— Почему ты уехала?
— Путевка подвернулась.
— Не ври…
— Вру, — сразу призналась она. — Путевку сама выпросила. Не могла я. Боялась с тобой встретиться…
— Кто знал о твоем отъезде?
— Многие знали. Я тогда же, как достала путевку, поехала к Егору Иванычу в институт, ему сказала, Зое Марковне…
— Зое Марковне? Что ты ей сказала?
— Ну, что уезжаю…
— Больше ничего?
— Ну, что надо мне уехать, вот и уезжаю…
— Пошептались?
— Пошептались, — смущенно призналась она. — Это же Зоя Марковна, она в курсе всех наших семейных дел.
— И в курсе предстоящей женитьбы?
— Конечно. Я же сама ей все рассказала. И про тебя тоже.
— Про меня? Что про меня?
— Что не забыла я ничего. Что нелегко мне будет встречаться с тобой…
— Кто еще об этом знал?
— Никто, — уверенно заявила она. — Никому я больше не могла такого рассказать.
— Значит, Зоя Марковна? Значит, это она вырвала листок из твоей записной книжки?
— Зачем это ей? Да и когда?..
Я взял ее за руки.
— Опомнись, Аня! Речь идет о счастье наших детей. Подумай хорошенько. Может, ты давала свою записную книжку Зое Марковне?
— Не давала.
— Могла она сама взять?
— Не могла… Впрочем, только разве… Когда я забегала в кабинет, то оставляла сумочку в приемной на столике у Зои Марковны. Она еще, помню, переложила ее на стул возле себя.
— Значит, возможность была…
— Но я ничего не понимаю…
— Вот что, Анюта, я сейчас уйду, и больше сегодня мы не увидимся. Не спрашивай ни о чем, потому что я сам ничего не знаю. Просто нам пока не следует встречаться. Поняла?
— Не поняла. Почему не следует? Ты же не уезжаешь?
— Мы встретимся завтра, — сказал я, не отвечая на вопрос. — А пока ты подумай, кто еще мог знать обо всем и написать эту проклятую записку?
— Я и сейчас…
— Не торопись, хорошенько подумай.
Я пожал ей руки и быстро вышел, не дожидаясь ее очередных недоуменных расспросов. Да и что мог ей сказать? На работу я должен был явиться послезавтра, и торопиться мне действительно было некуда. Но не мог я не верить той "проницательной женщине", предупреждавшей об осторожности. Не посчитаться с ней было для меня все равно что пренебречь ею. А это было выше моих сил. И я собирался оставшиеся два дня использовать, как говорится, на полную катушку, поменьше встречаться с Аней, купаться, загорать, снова купаться и снова загорать. И только.
Купаться и загорать труда для меня не составило. Но как было не думать обо всем том, что нежданно-негаданно закрутилось вокруг нас? И получалось, что и купание было для меня не купание, и отдых не отдых. В конце концов я не выдержал и в тот же вечер отправился к Ане. Она сидела в своей комнате, словно ждала меня.
— Я как знала, что ты придешь, — сказала она.
— Вспомнила что-нибудь?
— Ничего я не вспомнила. Но как знала…
— Вот что, Аня, — сказал я, только теперь, экспромтом, решив, что мне надо делать. — Сегодня ночью я полечу в Москву, все равно отдыха у меня не получается. Попробую поговорить с Зоей Марковной.
— Конечно, надо поговорить. Она хороший человек, она все расскажет…
— И нужно показать записку Егору Ивановичу, все рассказать, посоветоваться.
— Все нельзя, — испуганно вскрикнула Аня.
— Почему нельзя? У нас с тобой была искренняя любовь, чистая…
— Стерильная, — невесело усмехнулась она.
— Тем более. Он умный человек, поймет.
— Он больной. У него два инфаркта было.
— Тем более. Хуже будет, если он все узнает от других.
— От кого?
— Не знаю. Ничего не знаю. Я просто боюсь за всех нас, вот и все.