Император
Шрифт:
Собрание, естественно, проводилось в пивной, коих в городе Таборе имелось просто невообразимое количество, правда, ради такого случая хозяин – истинный таборит! – выгнал всю прочую публику, так сказать, закрыл кафе на заказ.
– Да, надо бы разобраться, – поддержал князя усач-канонир – командир артиллеристов.
Пан Свободек желчно покривился:
– А что разбираться-то? Ну, можно, конечно, сотника и пытать – да к чему, когда и так все ясно! Ну, вот видно же, что врет!
– А зачем он тогда к нам пришел? – парировал канонир. – Мог бы ведь и у крестоносцев остаться или куда-то бы подался еще.
– Так крестоносцы его обратно сюда и послали – соглядатаем!
– Ага, послали… а легенду получше им было не придумать?
– Какую еще легенду?
– Ну, сказку, как вы называете, – пояснил князь. – Могли бы и что-нибудь более правдоподобное сообразить. Потому думаю – вряд ли врет сотник. Слишком уж невыгодную для себя картину рисует.
Прокоп Большой сердито сверкнул глазами:
– Да и черт с ним, с этим сотником. Казнить – и дело с концом, будем еще тут на него время тратить!
– Да, казнить, поддерживаю, – кивнул «замполит». – Кто против нашего с паном Прокопом слова?
Вожников про себя усмехнулся: а ведь хорошо загнул, пройдоха! А ну-ка, кто против советской власти? Нету таких? Вот то-то.
Однако против неожиданно выступил усатый канонир и еще несколько уважаемых в войске панов, которых, подумав, поддержал и князь. Таким образом, большинством голосов было принято решение подозреваемого в измене пока не казнить, а подержать в подвале до приезда воеводы, с которым отправились еще двое сотников, таким образом, лишив революционное собрание целых трех голосов.
– Да, подождем воеводы, – тряхнул головой канонир. – А там снова соберемся и уж окончательно все решим.
Согласился с тем и Прокоп Большой… или Великий, перекрестил всех – он все ж был когда-то священником, да и сейчас не слагал с себя сана – и, надев шапку, покинул пивную.
Кое-кто из отцов-командиров остался пить пиво, большинство же ушло, в том числе и князь, догнавший Прокопа на углу узкой улицы и испросивший разрешения «поработать» с подозреваемым.
– Поработай, поработай, сын мой, – неожиданно добродушно усмехнулся таборитский вождь. – Смотри только, насмерть его не запытай, а то знаю я вас, русских.
Кто бы говорил!
Поблагодарив Прокопа, Егор простился с ним и, свернув в проулок, зашагал к постоялому двору, в подвале которого и томился незадачливый возвращенец сотник. Томился. Впрочем, вполне комфортно – копна сухой соломы, бочонок пива, свечечка. Видать, сотоварищи «согревали» или симпатичная вдовушка – хозяйка постоялого двора Вржегла.
– Рассказывай еще раз все, и в подробностях, – усевшись на прихваченную с собой скамеечку, приказал Вожников. – Все точно припоминай, даже любую мелочь.
– Ох-ох-ох… – Пан Ярослав почесал всклокоченную шевелюру и грустно улыбнулся: – Видать, плохи мои дела. А все ж не жалею, что сюда пришел – куда мне еще податься?
– Плохи, не плохи – разберемся, – заверил князь. – Ну хватит уже предисловий, говори… желательно бы по-немецки – можешь?
– Я ж в Праге жил!
– Ну вот и славненько.
Кое-что в рассказе бедолаги сотника Вожникова зацепило – купцы, с которыми ехал (да не доехал) в Жатец пан Ярослав говорили о каких-то письмах, которые надо обязательно передавать лично в руки благородному рыцарю Гуго фон Раузе. Мол, пару раз перепутали, не передали, так рыцарь пригрозил выгнать из лагеря всех маркитантов.
– Что, благородный рыцарь грамоту знает? – удивился Егор.
– Выходит, знает, – развел руками Гржимек. – Но я про него ничего не могу рассказать – не видел даже. Нет, в бою-то, верно, видал, но…
– Ну, надо же – грамотный немецкий рыцарь. Деревянное железо!
Посмеявшись, князь принялся расспрашивать о лагере крестоносцев, о герре Штальке, да и устроенной врагами засадой поинтересовался. Сотник все пересказал старательно, правда, ничего нового к уже известному не добавил, что вызвало явное сожаление князя, где-то в глубине души все же лелеявшего надежду узнать кое-что большее. Увы!
Разочарование Егора было столь явным, что пан Ярослав сочувственно развел руками:
– Ну уж, пане, все, что знал, рассказал, до самой последней мелочи. Не знаю, уж и о чем еще говорить?
– О письмах. Тех, что упоминали купцы. От кого фон Раузе их получал?
– Этого они не говорили. С оказией где-то передавали, мол, в Жатец… но в Жатец не все письма следовало везти… Ох ты ж! – встрепенулся сотник. – Печать там должна быть какого-то заметного цвета… то ли желтый воск, то ли красный… или желто-красный…
– Может, оранжевый?
– Как вы сказали, пан?
Егор спрятал улыбку: оранжа – апельсина – в Чехии, похоже, еще не знали.
– Ну, желто-красный. Как закатное солнце.
– Да-да! – закивал подозреваемый. – Теперь вспомнил – так они и говорили: желто-красный.
Простившись с бедолагой сотником, князь в задумчивости отправился к себе и, не раздеваясь, улегся на ложе. Не спал, все размышлял об услышанном, что-то сопоставлял, даже, запалив свечу, рисовал пером какие-то схемы.
Делали цветные свечки – добавляли в воск различные примеси. И красными торговали, и желтыми, и синими… А вот оранжевых Егор не видел, оранжевый – цвет составной, приметный… его из двух свечей получить можно. Так кто же будет сразу с двух свечек воск для печати смешивать? А тот, кому надо. Только тот. Кстати, кое-кто частенько письма любимой доченьке пишет… Пан Свободек! Он? Если у него есть цветные свечки…
Цветные свечки у пана Свободека имелись, о чем на следующий день поведал возчик пан Добружа, он же эти свечки и покупал. Красные, желтые… каких-то других цветов вроде и не было.