Играть... в тебя
Шрифт:
Не знаю, почему меня так сильно торкнуло, почему рванул в универ на пятой сверхзвуковой. Будем считать, судьба вела.
Но внутри было совершенно четкое ощущение, что мне туда надо.
Что пора, наконец, заканчивать с этим бредом и сделать то, что и должен был сделать с самого начала. Как истинный, чистой крови, Симонов.
Забрать свое.
35. Оля. Падение
— Птичка… — шепот Савы, прерывистый, горячий, удивительным образом попадает в такт жестким сильным движениям во мне, от которых трясется старый стол в тренерской. Трясется и о стену колотится. — Скучал… Дурак… Прости… Хочу…
Я слов не разбираю, цепляясь за эту проклятую реальность с упорством тонущего человека.
Он понимает, этот человек, что не спасется. Но все равно пытается. Не тратит силы на крик, на лишние телодвижения. Просто держится за тонкую ветку, хоть что-то реальное внутри себя — единственное, что пока еще на плаву помогает быть. И дышит. Дышит, дышит, дышит. Понимая, что, возможно, это — последние секунды жизни.
Внутри все замирает в четком понимании окончательности. Финала.
И страшно так! Жутко.
И все равно невозможно остановиться.
Как остановить стихию, тебя порабощающую?
Эта стихия — в тебе. И держит, так сильно и огненно, что поневоле плавит до состояния потери формы.
Я — не человек в руках Савы.
Я — нечто аморфное, подчиненное, и так сильно кайфующее от этого подчинения, что даже не верится, что так бывает… Так бывает, вообще?
Именно так?
Он же…
Он же обманщик. И он не изменился. Предатель. В этом тоже не изменился. У него вообще ничего в жизни не поменялось!!!
Это у меня жизни нет.
А у него… Все кипит! И ключом бьет!
Зачем ему еще и я? Зачем?
Я — слабая, не могу противостоять. Был бы совестливым, правильным — не воспользовался бы.
Но Симонов — это не про совесть и правильность, я уже успела понять.
Он ни на секунду не задумался.
Схватил, разгоряченный дракой, бешеный, яростный, сжал так, что дыхание перебило…
Взял, не помедлив ни мгновение.
А я радостно подчинилась.
Все мои убеждения, все мое яростное сопротивление и воинственный настрой — мгновенно в бездну улетели, стоило ему прикоснуться.
Именно это больше всего мучает, сводит с ума.
И, наложившись на чистый животный кайф от секса с этим подонком, придает происходящему двойственный, острый, пикантный оттенок безумия.
— Не отпущу… — бормочет он, зло вколачиваясь в меня, горячий такой, большой! Напор — бешеный! Подается вместе со мной вперед, укладывает полностью на столешницу, широкую, места хватает, чтоб даже упереться ладонями в стену. И так получается еще плотнее наше соединение, еще чувствительней.
Вскрикиваю от того, что чрезмерно все, остро! И Сава тормозит на секунду. Глаза его — жесткие, опасные, охватывают всю картину целиком: меня, лежащую на столешнице, с ладонями, жалко и бессильно упертыми над головой в стену. И зрачки, и без того расширенные, полностью топят радужку. Ничего в лице человеческого не остается у него!
Зверь. Хищник, поймавший свою добычу. Он меня растерзает тут!
Я понимаю опасность, чувствую ее всей кожей, и в то же время не могу перестать смотреть на него: разгоряченного, в разодранной футболке, перемазанной чужой кровью, с безумным взглядом. Навсегда в моей памяти это останется.
Фотовспышками. Огнем под кожей.
Вены мне дотла сожгло, жидкий огонь по ним льется теперь!
Сава быстро стягивает через голову остатки футболки, ослепляя меня такой знакомой и все равно невероятно откровенной картиной. Мне во сне это все снилось.
Наверно, потому по утрам в слезах просыпалась…
Из-за этого гада.
Из-за того, что такое сделал со мной!
И плевать ведь ему, плевать!
Смотрит, дышит жарко, глаза — словно под гипнозом.
Гладит по груди, нежно так… Обманчиво.
А затем грубо дергает спортивный лиф, разрывая его без жалости. Мне больно. Наверно. Не знаю. Опять просто вспышкой — горячо! Остро! О-о-о…
Жесткие пальцы на голой груди. Сжимают. По-хозяйски очень.
— Я сейчас тебя тут потрахаю еще, Птичка, а потом в душ пойдем, хорошо?
Это вопрос? Или что?
В следующее мгновение понимаю, что не вопрос.
Программа действий.
Мои ступни, легко закинутые на гладкие татуированные плечи, упираются прямо в разлетающиеся ключицы и смотрятся на редкость беззащитно.
А внизу все горит. Мокро там и огненно!
Сава легко придерживает, заботливо даже, чтоб не билась макушкой о стену, и эта забота — дикий контраст с тем, что он делает со мной. Как двигается. Как берет.
Когда он объявил план действий, у меня были вопросы…
А сейчас — ни-че-го!
Пустая, как колокол, голова.
И только мешанина в ней из эмоций и страхов моих, переплетающихся во что-то настолько странное и чудовищно горячее, что я сама не понимаю, когда все это выкристаллизовывается в… Взрыв.
Он настолько сильный, что я выгибаюсь, упираясь одновременно руками в стену у головы, а ногами — в растатуированные плечи Симонова. И кричу. Наверно, кричу. Не знаю.
Гул огня в венах заглушает полностью все внешние раздражители.
Зажмуриваюсь, ловя сладкие черные круги перед глазами.
И прихожу в себя уже в душе.
Тренерском, конечно же.
Симонов подходит к вопросу осквернения преподавательского пространства основательно.
А я…
Мне пофиг.
На меня льется теплая вода, колени мягкие, голова пустая.
И, когда Симонов, не пытаясь больше объяснить программу дальнейших своих действий, просто молча поднимает меня и медленно сажает на себя, длинно, не торопясь, до основания, я только всхлипываю и обнимаю его.
В кабинке дурманно пахнет нами.