Чтение онлайн

— Все-таки что с ней? Простуда? — спросил он.

— Боюсь, хуже… Наверное, воспаление легких. — У Люси задрожал голос и задрожали губы.

Он подошел ближе к тахте. Глаза у Маринки были полузакрыты, она жадно, с хрипом ловила ртом воздух. Он обернулся к Люсе и грубо сказал:

— И ты говоришь: «вдруг заболела»? Да у тебя здесь ледник! — Он хукнул, выдыхая изо рта струю пара. — Лень в сарай за дровами сходить? Смотри, стена мокрая, мхом зарастаешь!..

— Не кричи, — ответила дрожащим голосом Люся. — Кричать легко… Ты прекрасно знаешь мою работу, мои дневные и ночные дежурства. А Маринка пока не умеет топить печь, стирать, готовить. А ведь ты отец… Ах, да что с тобой говорить!..

Люся запахнула пальто, пошла к дверям.

— Подожди, — остановил он ее. — Я сам схожу… Пенициллин и что еще?

— Только пенициллин… в ампулах, — ответила она. — Я пока вскипячу шприцы.

Днем и ночью, ночью и днем тысячи поездов бежали по стране. Через степи и леса, среди гор и тундры бежали, спешили поезда, и был среди них и Сонин экспресс. Менялись за окнами экспресса времена года. Изменилась и Соня.

Однажды выпрыгнул из вагона на трехминутной остановке симпатичный парень в гимнастерке со споротыми погонами и вскочил потом на ходу в тамбур, держа под мышкой бутылку молока, а в руке — букетик подснежников. Расплываясь в улыбке, он протянул букетик Соне, а сам ушел в вагон. Взглянув на цветы, Соня швырнула их за дверь — под колеса поезда.

А поезд несся, мчался дальше — скорый, быстрый, удивительно быстрый поезд-экспресс. Он пересекал четыре союзных республики, а в них — восемь территориальных областей, пробегал через десятки малых и больших городов и лишь на конечных пунктах задерживался на несколько часов.

Конечными пунктами экспресса были два совершенно непохожих города. Один — город прохладного лета и крутых морозных зим, другой — жаркий город у теплого моря, с ранними веснами и шумными базарами, где можно было задохнуться от обильных запахов сказочно-прекрасных цветов.

На этих пестрых и шумных базарах Соня оптом закупала мимозы, гвоздики, тюльпаны и розы, набивала ими чемоданы, везла цветы в город прохладного лета, крутых морозов и снежных зим, где любые цветы, особенно в канун праздников, которых у нас слава богу предостаточно, идут нарасхват, где бы их не продавали с рук: у входа в любой магазин, ресторан, гостиницу, у вокзала, у кинотеатра, на людном перекрестке и, словом, в любом месте города.

Цветы приносили ей выручку, намного превышавшую зарплату, но Соне всегда не хватало денег, потому что, сколько бы денег ни было, она, не жалея, транжирила их на сына Вовку. Она безумно любила сына, покупала ему дорогие игрушки, которые он успешно и быстро ломал, покупала дорогие импортные костюмчики, сапожки и туфельки, шубки, из которых он моментально вырастал, и баловала его как могла.

Жила она с Вовкой, как и прежде, в общежитии, за вьетнамской ширмой в общей комнате, в соседстве с такими же, как сама, проводницами, — молоденькой, кудрявой от природы Наташкой и тридцатилетней Маней, костлявой и худой, как жердь, — и шансы на получение в скором времени отдельной квартиры были минимальными, хотя в очереди на жилье она стояла, да уж слишком медленно двигалась очередь.

Конечно, жить с ребенком и общей комнате общежития не разрешалось, но часто сменявшиеся коменданты закрывали на это глаза, поскольку предоставить Соне отдельную комнату не могли, а выселить ее из общей с ребенком не решались, так что Вовка жил на белом свете, пребывая как бы на нелегальном положении. Вовке исполнилось четыре года, и был Вовка не по годам рассудительный, самостоятельный мальчишка.

Вернувшись из последней поездки, Соня неплохо заработала на цветах, купила Вовке новую цигейковую шубку, хотя и прежняя еще вполне была годна, накупила ему колготок, трусиков и маечек, каких у него и без того было предостаточно, накупила всяких-разных материй, хорошо зная, что подруги ее по комнате, Маня и Наташка, большие любительницы шить, кроить и перекраивать, охотно засядут портняжничать: им только дай из чего шить.

Следующий день выпал такой, что Маня и Наташка, обе вместе, оказались в отгуле (такое случалось редко, чаще бывало, что все они по неделе и по две не виделись друг с другом, находясь в поездках), и вскоре после завтрака в их комнате застрекотала швейная машинка. Из соседних комнат подошло еще несколько любительниц «пошива на дому», и вовсю пошла работа: кто кроил, кто строчил, кто сметывал, а кто просто глядел да разговоры разговаривал.

Наташка, расстелив на полу новую Вовкину шубку, прикидывала, как ее укоротить, Соня строчила на машинке, а худая Маня снимала мерку с Вовки, которого она поставила прямо на стол.

— Стой, Вовочка, не вертись, — говорила ему Маня.

— Я стою, — отвечал Вовка.

— Сонь, может, не надо укорачивать? — повернулась к Соне кудрявая Наташка. — Он через год вырастет.

— Режь, режь, — ответила Соня. — Через год новую купим… Вовчик, давай рубашонку прикинем, — встала она от машинки.

— Все, отрезала! — поднялась с пола Наташка. — Сонь, подожди с рубашкой, давай шубку… Ну, Вов, забирайся в нее… Ай да кавалер ты у нас!.. Как длина?

— Теперь другое дело, — одобрила Соня. — А то до пят была… Снимай, Вовчик, надо еще рукавчики подчекрыжить.

— Я на пол хочу, — заявил Вовка, норовя слезть со стола.

— Сейчас, сейчас, — удержала его Соня. — Только рубашенцию примерим. А ну, тетя Маня, помоги нам с рубашенцией…

В комнату вошла женщина лет сорока, басом сказала:

— Так и знала! Раз Соня из поездки вернулась — ателье заработало.

— Смотри, Андреевна, какую я шубку купила, — похвасталась Соня, показывая ей Вовкину шубку. — Полдня в ЦУМе простояла. Пятьдесят рублей.

— Дура-дура! — покачала головой кареокая, симпатичная Андреевна, — лучше б себе пальто справила. Все Вовке да Вовке, а сама в шинельке бегаешь.

— Мне, Андреевна, не надо, — весело ответила Соня.

— Покупай, покупай. Завтра на молоко занимать будешь.

— Я ей сто раз говорила, — махнула рукой Маня. — Бесполезно.

— По-вашему, пусть он в чем попало ходит? — улыбнулась Соня.

— Все равно ума нет, — сказала Андреевна. — Тянешься, тянешься, а я бы на алименты подала. Хотя и не расписаны, а присудят. У тебя свидетелей вон сколько.

— Каких еще свидетелей? — нахмурилась Соня.

— Простых, — сказала худая Маня. — Все кондукторские бригады знают, как он тебя обхаживал.

— Ну уж нет. Пусть он своей дочке покупает, мы сами проживем. Правда, Вовчик?

— Я на пол хочу, — решительно потребовал Вова.