Чтение онлайн

(Да и после тоже.)

Разумеется, наши извращенные отношения именно к этому и сводились — к разрушению вещей.

Вещей вокруг нас. Вещей внутри нас. Друг друга. Какая разница.

Шива утверждала, что во вселенной не существует силы большей, чем сила разрушения. Это естественная сила, которой подчиняется весь космос, потому что еще не существовало ничего, что раньше или позже не было бы уничтожено. Только люди пытаются сопротивляться этому закону природы, стараясь сохранять вещи, но она отучит меня от этой привычки.

На химическом заводе, который мы взорвали за месяц до этого и где я чуть не свернул себе шею, когда подо мной проломился помост, Шива работала старшим техником. На эту работу ее устроили после выписки из психушки, где она провела некоторое время. Ей дали смысл жизни, деньги, свободу самовыражения и технического творчества — короче говоря, попытались заставить ее позабыть о бритве.

Судя по всему, она не могла выразить свою признательность тем, кто ей помог, иначе, как уничтожив их.

Во время первой акции, как я выяснил позже, мне предстояло уничтожить штаб-квартиру корпорации, которую возглавлял Роберт Рабиновитц — человек, который выделял Шиве содержание в период после ее пребывания в психушке. Он стал для нее чем-то вроде отца, хотя они ни разу не виделись и общались только по телефону. В отличие от большинства людей, занимающихся благотворительностью, Рабиновитц предпочитал оставаться в тени и не мешать своей подопечной жить собственной жизнью. Остальными жертвами Шивы стали сиделки, психиатры, коллеги-техники, сделавшие карьеру: она уничтожала их рабочие места или их жилища.

Ее список казался бесконечным, и я выполнял каждый его пункт.

Она методично сеяла смятение и разруху.

С той поправкой, что любая методичность сама по себе отрицает подлинную разруху, подлинный хаос. В игру неизбежно вторгается икс-фактор. Вот почему она начала добавлять яд к моей болеутоляющей желудочной смеси практически сразу, как стала давать ее мне.

Именно в силу этого самого икс-фактора я продолжал принимать смесь даже после того, как подглядел через скрюченные от боли пальцы, прижатые к глазам, как она тайно добавляет отраву. Из-за этого фактора я позволял ей разрушать дальше мой хрупкий желудок, несмотря на то, что боль стала уже непереносимой.

А может быть, именно поэтому.

Я позволял ей ставить очередной опыт надо мной.

А затем я решил поставить опыт над самим собой.

С улыбкой я взирал на то, как Шива трясется от холода рядом со мной. С неба той ночью накрапывал легкий дождь; каждая его капля отливала желтизной и слегка обжигала кожу, что указывало на высокую кислотность.

— Ты уверена, что не хочешь остановиться? — спросил я ее осторожно.

— На все сто, — сказала она и посмотрела на меня таким взглядом, каким мог бы обладать шаловливый демон. Ее подрезанные космы, свисавшие теперь набок, местами отсвечивали яркими красками. Она покрасила и подстригла их после того, как я сказал ей, какие они у нее красивые — прямые и черные, как смерть.

Я сам помог ей сделать это.

Мы висели, вцепившись в стальные балки и швеллера вышки, на вершину которой мы взбирались. Дождь набирал обороты. Это была релейная станция, использовавшаяся лечебницей, в которой когда-то лежала Шива, для того чтобы вызывать специализированную медицинскую бригаду к пациенту, жизни которого угрожала опасность. Такие бригады не раз вызывали к Шиве, чтобы они поработали над ней после того, как она хорошенько поработала над собой.

Бомбы, которые мы имели при себе, звякали друг о друга и о металл вышки. На этот раз это были обычные ручные гранаты — наполненные, правда, едкими кислотами. Мне кажется, мозг Шивы был настолько поглощен вопросом, как покончить со мной, что ни на что более изощренное его просто не хватило.

За неделю до этого я как-то заметил ей, что она не поймет, что есть хаос, если сама не поживет в нем. Использовать вместо себя манекена, прикрываться, словно щитом, другим живым существом, а затем наблюдать за тем, что с ним происходит, с безопасного расстояния, — все это не имеет ни малейшего отношения к анархии.

Во время этого разговора мы оба были пьяны и одурманены, но мое сознание оставалось достаточно ясным, чтобы уловить здесь возможность для постановки моего собственного опыта, а Шива настолько ничего не соображала, что попалась на мою удочку (хотя, как я подозреваю, она попалась бы точно так же, будь она трезвой, как стеклышко). Иначе она просто не могла отреагировать на то, как я ставлю под сомнение ее преданность делу разрушения.

Вот почему она взбиралась на вышку вместе со мной, и я видел, как все ярче и сильнее блестят ее глаза, как страх уступал место возбуждению по мере того, как она неумолимо двигалась навстречу собственной смерти. Нет ничего более возвышающего, чем ощущение того, что ты можешь погибнуть в любое мгновение, но тебе на это совершенно наплевать.

Взбираться на высоту двухсот пятидесяти футов в кромешной тьме под порывами ветра в компании человека, который в любую секунду может отправить тебя в спиральный полет в бездну, до которой всего один шаг, — вот это настоящая жизнь!

— Мы можем сделать это прямо здесь, — сказала Шива, когда мы одолели уже три четверти пути наверх.

Я пристально посмотрел на нее. Мы оба старательно избегали мыслей о том, что случится, когда взорвется первый заряд и вышка начнет складываться, словно детский конструктор, у нас под ногами.

Я снова полез вверх; после небольшой паузы она сначала нагнала меня, а затем и перегнала, поднимаясь по противоположной стороне, где швеллера отстояли друг от друга на меньшее расстояние. Покореженная и неработающая спутниковая тарелка на вершине вышки бесполезно раскачивалась под сильными порывами ветра.

И вот мы стоим на верхушке трехсотфутовой вышки, установленной, в свою очередь, на вершине шестидесятифутового бункера, окруженного заграждением из колючей проволоки, готовые взорвать все это к чертям собачьим. Наклонившись, я щелкнул тумблером на ее груди, который приводил в действие часовой механизм, связанный со всеми ее взрывными устройствами. Она щелкнула таким же тумблером на груди у меня.

0:10

В молчании мы смотрели друг на друга. Совместная смерть или ее угроза создают близость, не достижимую никаким другим способом. В последний миг твоей жизни можно успеть посмотреть в глаза только одному человеку.