Чтение онлайн

Когда мешок оказался у него в руках, он стал его ощупывать и, уверившись, что там монеты, поспешил выйти с добычей из леса, не так опасаясь теперь встречи со стражниками, как с человеком, которому принадлежит мешок. Студент был в таком восторге от своей удачи, что без труда шел всю ночь, не разбирая пути и не чувствуя ни тяжести ноши, ни усталости. Но на рассвете он остановился под купой деревьев недалеко от местечка Молоридо; по правде сказать, он не столько устал, сколько хотел удовлетворить свое любопытство — ему не терпелось узнать: что заключается в мешке? Баабон развязал мешок с тем упоительным трепетом, который охватывает вас в ожидании предстоящего большого удовольствия. Он нашел там славные двойные пистоли и, к довершению радости, насчитал их до двухсот пятидесяти!

Налюбовавшись на них вдоволь, Баабон призадумался: что же ему делать? Наконец, он пришел к решению, набил монетами карманы, выбросил кожаный мешок и отправился в Молоридо. Прохожие указали ему постоялый двор; он там позавтракал, затем нанял мула и в тот же день возвратился в Саламанку.

По удивлению, какое выражали при встрече с ним люди, Баабон догадался, что причина его исчезновения всем известна, но он уже заранее сочинил басню и теперь говорил, что, нуждаясь в деньгах и не получая их с родины, хотя и писал об этом раз двадцать, решился сам съездить туда. Прошлой ночью, остановившись в Молоридо, он встретил своего арендатора, который вез ему деньги. Теперь он может разуверить всех тех, кто думает, будто он остался без средств. К этому он добавлял о своем намерении указать кредиторам, что грех доводить до крайности честного человека, который давно со всеми расплатился бы, если бы фермеры исправно вносили ему арендную плату.

На другой день Баабон, действительно, пригласил к себе всех своих заимодавцев и рассчитался с ними до последнего гроша. Друзья, покинувшие его в дни нужды, опять явились, как только узнали, что у него снова завелись деньги. Они опять начали льстить ему в надежде попировать на его счет, но теперь пришла очередь Баабона посмеяться над ними. Верный клятве, данной себе в лесу, он высказал им правду в лицо и, вместо того чтобы приняться за прежний образ жизни, стал думать только об успехах в законоведении и с головой ушел в университетские занятия.

Однако, скажете вы мне, Баабон тратил чужие деньги. — Согласен: он делал то, что три четверти людей сделали бы теперь в подобном случае. Но он имел намерение когда-нибудь возвратить их, если только объявится их владелец. И, успокоившись на этом добром намерении, Баабон проживал клад без зазрения совести, терпеливо ожидая появления своего благодетеля, что и случилось через год.

По Саламанке прошел слух, будто некий горожанин, по имени Амбросио Пикильо, ходил в лес, чтобы откопать зарытый им мешок с деньгами, но нашел только яму, куда он его спрятал, и это несчастье довело беднягу до нищеты.

Скажу в похвалу Баабону, что тайные угрызения совести, которые он почувствовал при этом известии, не были бесплодны. Он разузнал, где живет Амбросио, и отправился к нему. Амбросио помещался в каморке, вся обстановка которой состояла из стула да жалкой койки.

— Друг мой, — сказал Баабон с лицемерным видом, — до меня дошел слух о постигшем вас несчастий, а так как милосердие обязывает нас по мере возможности помогать ближним, то я и пришел предложить вам посильную помощь. Но я бы желал услышать от вас лично вашу печальную историю.

— Я вам расскажу ее в двух словах, сеньор кабальеро, — отвечал Пикильо.

— У меня был сын, который меня обкрадывал; я это заметил и, боясь, как бы он не стащил кожаный мешок, в котором хранилось ровнехонько двести пятьдесят дублонов, я решил, что самое лучшее зарыть их в лесу, куда и имел неосторожность их отнести. С этого злополучного дня сын мой начал меня обирать пуще прежнего и, лишив меня всего, что у меня было, исчез с женщиной, которую похитил. Когда распутство этого дурного сына или, вернее, моя неразумная доброта довела меня до теперешнего плачевного состояния, я решился прибегнуть к кожаному мешку, но увы! — единственное сокровище, которое у меня оставалось, было безжалостно похищено.

Бедняга не мог договорить, горе снова его захватило, и он горько заплакал. Дон Пабло был растроган и сказал:

— Любезный Амбросио, надо стараться утешиться в превратностях, которые встречаются в жизни; слезы бесполезны, они не помогут вам отыскать деньги, которые для вас действительно потеряны, если достались какому-нибудь негодяю. Но как знать? Они могли попасть в руки порядочного человека, который вам их возвратит, как только узнает, что они принадлежат вам. Следовательно, вы их, может быть, еще получите обратно. Живите с этой надеждой, а в ожидании справедливого возврата возьмите вот это и приходите ко мне через неделю, — прибавил он, вручая ему десять дублонов из тех самых, что были в кожаном мешке.

С этими словами дон Пабло назвал себя, сказал, где его разыскать, и вышел, смущенный изъявлениями признательности и благословениями, которыми его провожал Амбросио. Таковы, большею частью, великодушные поступки; никто бы ими не восхищался, если бы знал их истинную основу.

Неделю спустя Пикильо, запомнивший слова дона Пабло, пришел к нему. Баабон принял его очень любезно и ласково сказал:

— Друг мой, я слышал о вас такие хорошие отзывы, что решил сделать все возможное, чтобы помочь вам снова стать на ноги; для этого я намерен пустить в ход все мое влияние и мой кошелек. Знаете ли, что я уже сделал, чтобы пособить вам? — продолжал он. — Я знаком с некоторыми знатными особами, наделенными добрым сердцем; я был у них и так растрогал их вашей участью, что они мне передали для вас двести экю, которые я вам сейчас же и вручу.

С этими словами Баабон ушел к себе в кабинет и через минуту вынес оттуда холщовый мешок, в который он положил двести экю, но только серебряными монетами, а не золотыми дублонами, чтобы Амбросио не заподозрил правды. При помощи такой хитрости Баабон вернее достигал цели: отдать деньги так, чтобы успокоить собственную совесть и не запятнать свое доброе имя.

Поэтому Амбросио был далек от мысли, что это его собственные деньги. Он поверил, что они собраны в его пользу, и, еще раз поблагодарив дона Пабло, возвратился в свою каморку, благословляя небо за то, что оно послало ему человека, который принимает в нем такое живое участие.

На другой день он встретил на улице приятеля, дела которого были так же плохи, как и его.

— Через два дня я уезжаю в Кадикс и там сяду на корабль, отправляющийся в Новую Испанию, — сказал ему приятель. — Я недоволен своею жизнью здесь, и сердце мне подсказывает, что в Мексике я буду счастливее. Советую вам ехать со мной, если у вас есть хотя бы сотня экю.

— У меня найдется и двести, — ответил Пикильо. — Я охотно предпринял бы это путешествие, будь я уверен, что смогу там хорошо устроиться.