Чтение онлайн

Кажется, стараясь, чтоб мы не услышали, Ира говорит:

— Значит, прямо с поезда? Есть небось хотите? («Нет, поели, спасибо», — теплеет тетя Нюра.) Немного потерпите, у нас запарка. Капиталист застает врасплох. Женя, картошка у тебя начищена? Нет? Вы нам поможете, а? — Она увела обрадованную мою соседку.

Я почувствовал в ней союзницу. Но все равно — не знаю, куда девать себя среди этого сверканья, лоска, модерна.

— Проходи, займись чем-нибудь. Дима выехал, — сказала Женя, — Батюшки, какой ты матерый стал.

Разглядываю гостиную. Эти лампы на стенах, занавески с «абстрактным» рисунком, низкая мебель — все так пронзительно ново, дерзко, непривычно, что моя ортодоксальная натура бунтует. А тут еще икона в нише стеллажей. Настоящая богородица — в доме брата!

— Нравится? — спрашивает Ира, протирая бокал.

— Это ж — икона…

— Ну да… Новгородское письмо — кажется, шестнадцатый век. Димке здорово повезло.

— Зачем она?

— Что вы, это так модно!

— А как вы узнали век?

— Я, представьте, искусствовед. Если хотите, могу кое-что показать, сейчас в Кремле реставрируем.

— Меня на выставку послали, за опытом.

— Была бы честь предложена, — нисколько не обиделась она.

Условленный звонок — два длинных, три коротких. Женя открывает дверь — на площадке Дима с пожилым сухощавым человеком.

— Ну, вот и мы! Заждались? — Он раздел гостя. — Прошу знакомиться: мистер Саркайн — моя жена.

— Евгения Федоровна. Милости просим.

— Иван Семенович Шуркин, — представился гость. — В России хочется быть тем, кем был здесь в детстве. — Говорил он по-русски чисто, но с каким-то металлическим привкусом, что ли, и изредка употреблял английские слова.

— Ирина Павловна, моя симпатия и подруга жены, — познакомил Дима.

— Дмитрий столько рассказывал о вас, о вашей ферме, — любезно сказала Ирина.

— А это покоритель целины, о котором я вам говорил, Иван Семенович, — Дмитрий обнял меня и, повернувшись к канадцу, сказал веселой скороговоркой:

— It is for the first time that my brother meet a person from another continent, and it is not difficult to understand him…

— O yes, I have been in the same position when I have received Mr. Kazakow-senior [3] — улыбнулся канадец. — В каких краях проживаете? — спросил, оглядывая меня с интересом.

— В Кулундинской степи.

— Знаю. Кто не читал о советской колонизации Сибири! Говорят, ваша степь — это наш Саскачеван, только без дорог.

— Дороги строим, — возразил я.

— Ну, разумеется. Рад познакомиться с коллегой-зерновиком.

— Чем подкрепимся, Иван Семенович? — Дима открыл дверцу бара. Чего там только не было!

— Если можно, джус. Давление, знаете ли, — И Ирине: — Это правда, что у вас совсем не знают Пастернака?

— Нет, почему же. «Лейтенант Шмидт», сборник «На ранних поездах», по-моему, известны широко.

— В какой среде?..

Дима вышел за соком, я — за ним.

— С дороги сразу за работу, — весело говорил он тете Нюре, дочищавшей картошку. — Виктор мне много про вас писал, вы здорово помогли им.

— Они хорошо живут, а с мальцом и впрямь беда — работает ведь Татьяна. — И в брате тетя Нюра почуяла союзника. — Надо помогать…

— Дима, я понимаю — язык за зубами. А все-таки — чего ему нужно? — спросил я.

— Приехал проведать, насколько мы опасные конкуренты в торговле хлебом. Известный зерновик, между прочим. Попробуй погутарить с ним, авось что узнаешь. А сам будь как дома. Здорово, что ты приехал, пацан. Пошли, неудобно.

— А может, вам пельмени сгодятся? Есть мешочек, мороженые, — предложила тетя Нюра.

— Пельмени? А что — доставайте! — Брат быстро пошел в гостиную, — Иван Семенович, вы знаете, сибиряки угостят нас настоящими пельменями.

— Это — с мясом? — вспоминает канадец. — Тесто, да? Как же их везли?

— Естественная консервация — мороз.

— Это интересно. Согласен на пельмени.

Как ни упиралась тетя Нюра, брат вытащил ее к столу.

— Анна, — смущенно протянула она канадцу ладонь.

— А по батюшке?

— Кузьмовна.

— Прежде, кажется, говорили — Кузьминишна?

— Прежде по батюшке и не звали, — Наша тетя Нюра на уровне.

…Стол ломится — балык, икра, грибки, крабы, заливное, холодная телятина, но все победили дымящиеся, сочные пельмени Рождественки. Перед Саркайном тарелка с уксусом, стакан томатного сока. Женя подсыпает ему еще десяточек — второй заход.

— Благодарствуйте, Евгения Федоровна, замечательно вкусно.

— Вы кушайте, кушайте, все одно разморозятся, доедать надо, — тетя Нюра раскраснелась от стопки, от успеха своей снеди и уже отваживается потчевать. — Хлеба берите.

— В деревнях России еще пекут черный хлеб? — спросил канадец тетю Нюру.

— В России — не знаю я, а у нас и до целины белый ели. Не поленишься ночью встать подбить, так вот такой будет. Только кизяк сухой нужен, — уточнила она, к моему конфузу.

Но канадец не почувствовал неловкости.

— Самым вкусным хлебом кормила меня моя мать. Он был черный, с угольками снизу. Помните: «Отведает свежего хлебца ребенок и в поле охотней бежит за отцом»… Этот хлеб, — он достал несколько картонок с образцами канадских пшениц, — очень хорош, но совсем не так вкусен. Наши образцы, на память. — Встал, положил картонку и перед богородицей.

— Крупная пшеница, — похвалила тетя Нюра. — И то — ведь отбирали?

— Конечно, товар — лицом, — усмехнулся канадец. — Позвольте и мне тост. Мы с вами, Виктор, делаем одно дело. Не общее, нет, но одно. Человечество любит покушать, а химики не научились пока делать самого простого' — зерна. Здоровье земледельца, где бы он ни сеял!

— За мир, за сосуществование! — поддержал Дмитрий.

— Чтоб войны не было, — сказала тетя Нюра.

— Сейчас у нас помешались на качестве зерна. — Саркайн обращался ко мне, кажется, в намерении до конца прояснить, кто же перед ним. — Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем протащить через Пшеничный комитет новый сорт, если он по качеству муки не лучше старых.