Хлеб
Шрифт:
А Гошка тем временем, сняв руковицы, свистит Борису. Он у трактора. Метет, уже сумерки, зги не видно. Снял капот — железный лист — и воткнул его в снег. Борис развернулся, подъехал.
— Шо там? — кричит из кабины.
— Заглох, паразит. Собрали, гады, еще так. Развернись, посвети.
И тут произошел случай немыслимый, дикий. Борис повернул, но в белой мгле не рассчитал, сбил гусеницей капот, а с ним и Гошку.
Башмаки трактора прошли по Гошкиной ноге, слабенько защищенной тонким листом. Гошка закричал.
Борис в страхе дал задний, подскочил, отбросил капот:
— Ой, лышенько, ты живой?
— С ногой паршиво, — со стоном ответил тот.
— Ой, Гошенька, серденько, шо ж я наробыв! — Борис поднял друга, посадил на гусеницу, отер снег с его лица.
— А знаешь, — согревая коньяк в ладони, со смехом рассказывал Сизов, — у вас газету печатают конным приводом, как при царе Косаре. Даже сочинили: «Дело движет одна лошадиная сила, эта сила копытами грязь размесила»…
Тут и раздался звонок — долгий, требовательный, сразу понятно: междугородная. Сизов быстро, почти прыжком, к трубке:
— Да-да, Сизов, соединяйте. Поставьте сразу на усилитель. — И мне: — Сам говорить будет. Виктор, ты не обижайся, но разговор… деликатный. Сходи погуляй, а? Порядок такой, родпуля…
Я шапку в охапку…
— Добрый день, Сергей Петрович. Да, уже вечер, засиделся. Да и метет тут, снежку подбавляет.
В коридоре слышно:
— Пятнадцать тысяч уже нашли… Столько трудно будет, Сергей Петрович, народ здешний вы знаете. Постараемся, Сергей Петрович… Нет, хорошее, бодрое, ждут большого хлеба.
Вытащил палку, какой была заложена входная дверь, и в буран.
— Ну как не стыдно! — встретила меня Таня. — От Шевчуков уже два раза приходили, за стол не садятся. Я уже не знала, что думать.
— Танек, короб новостей. Во-первых, еду на выставку. Ну, это — так. Сизов предложил в район, редактором газеты, велено с тобой советоваться.
По тому, как она вдруг погасла, помрачнела, я понял: ее «добра» не будет.
— Ладно, потом. Не будем портить настроения.
— Я газетчик, в конце концов!
— Не знаю… Ты что — дело тут делаешь или только ждешь, когда тебя Сизов пальцем поманит? Ну, что купил?
— Понимаешь, опоздал. Закрылось…
И снова по лицу ее вижу — дурно, очень дурно. Опоздать я не смел никак. Тут чье-то постороннее, не ее, не Шевчука, влияние на меня, от него и пустые руки к именинам.
Молча идет в комнату, к чемоданам. Да что у нас можно найти?
Но ведь нашла. Нарядный флакон духов (уцелели с давних давён, она их не признает). Капроновую косынку.
— Зачем это ей?
— Молчи уж… редактор.
Застолье в горнице у Шевчука. Отдельные тарелки только у нас с Татьяной, прочие гости достают холодец, помидоры, куски гусятины, капусту прямо из мисок — посуды на всех не настачишься. Уже приняли по второй, «захорошело», тот момент застолья, когда все оживлены и разговор идет перекрестный.
— Ешь, кума, седьмой пирожок, та не подумай, что мы считаем, — веселит Татьяну кум Шевчуков Проценко и, оглядев стол: — У кого там за хозяйку не налито?
Ефим злодействует против меня. Сопротивляюсь, он мне требовательно:
— Скажи: «ГОЭЛРО».
— Зачем?
— Нет, ты скажи.
— ГОЭЛРО.
— Выговаривает! Еще можно! — торжествующе льет.
— Будет ему, Ефим, у него день был тяжелый, — защищает Татьяна.
— Анна Кузьмовна, милая ты наша, дай и тебе бог всяких напастей, болезней, всякого горя, пожара, беды… — замолкает Проценко, требуя соответственного эффекта, — миновать!
Обняв кума, Нестер Иванович заводит давнишнюю, навевающую какие-то воспоминания:
Посияла огирочки Низко над водою…Проценко подхватывает высоко, лихо, к нему бабы припрягаются, и несется по-степному горластое, но стройное, молодое:
Сама буду поливаты Дрибиною слезо-ою!Кончили куплет — разбирают, как вышло.
— Ты поздно вступаешь, — говорит Нестер Иванович другу, — Сорок лет тебя учу, а все нет толку. Когда тяну — «во-до-ою», тут и вступай. Ну, давай.
Ростить, ростить, огирочки, В чотыри листочки. Не бачила миленького Чотыри годо-очки…Горла никто не щадит, поет и Татьяна моя. Нестер Иванович манит меня пальцем и совершенно трезво:
— Хлопцы не вернулись?
— Жду, должны бы уже. Они постучат.
— Метет.
По-настоящему пьяным этот человек просто не бывает. И не отключается никогда от забот. Видно, старая хозяйская выучка. Когда-то я научусь этому?
— А в райкоме что?
— Сизов работу предлагал.
— Та-ак. Поддужные нужны, он прав.
— Я гляжу — неправых вообще не бывает. И вы, и он… Дали б мне честно тянуть свое!
— Кто же не дает… В какую только сторону?
— А давайте «зайчика»! — поднимается Проценко. — Нюра, тащи инструмент. Посмотрим, как тут умеют хуторской фокстрот.
Среди комнаты кладут крест-накрест две кочерги, упирая их загибами в пол. Сооружение шаткое, и, как я понимаю, надо сплясать, не разрушив его. В перекрестье становится пьяненький Проценко, он же заводит, мы подхватываем:
Ой, на гори сидыть зайчик, Вин нижками чебыряе…Это еще медленно, и Проценко успевает, подрыгивая, менять положение ног, не задевая креста. Но темп ускорился: