Харон
Шрифт:
— Ибриум… Серенитатис… Менделеев… Верн… Она на самом деле поворачивается другой стороной. Я ошибался. Но на обратной стороне, верили египтяне, — ад. Плутарх писал: «Луна такая же планета, как Земля, но населяют ее не люди, а дьяволы». Почему — ад?…
И некому уже было его слышать, потому что Ладья прошла стрежень Реки, переломила пополам серебряную дорожку, вновь половины одной сделались двумя целыми и принялись расходиться там, уже Дважды На Той Стороне. Некому, кроме Перевозчика, прикованного к своему рулю чем-то большим, чем просто цепями, но до него через всю палубу было так далеко. И Перевозчик не слышал его последнего шепота:
— Сет, дух пустыни, главный враг душ во время их скитаний… — В ответ на прилетевший из знойных песчаных жаровен ветер раскаленной ночи.
Неведомый Перевозчику пассажир его очередной Ладьи ошибался и в этом. То был лишь его новый Мир, новый берег, до которого Харону их, прозрачных, освободившихся от тел, еще предстояло довезти. А самому вернуться.
…«И снова потом тебе нужно будет вернуться», — думал Харон, стараясь не терять из виду клетчатую спину, еще когда Антон, простояв возле правого борта и, похоже, с кем-то разговаривая, снова начал протискиваться вперед и потерялся среди спин.
На носу всегда бывало больше народу, и сейчас они грудились, как обычно. Становясь невесомыми, что особенно заметно в этой пронизанной двойным сквозным светом тьме, силуэты пропускали его. Один из последних сохранивших граны своей энергии шел, как через хлебное колышущееся поле.
«Хлебное поле», — Харон будто попробовал эти слова на вкус.
Привычным ухом он уже улавливал глухой внешний шум, и Ладья доворачивала градусов на тридцать к течению, заставляя Харона еще и еще перешагивать влево. Его взгляд, оставив происходящее на палубе, был устремлен туда, где дорожка от левой, слепящей почти в глаза, Луны вдруг обрывалась примерно в кабельтове.
Все Ладьи, на каких привелось ходить Перевозчику, если шли вниз по Реке, совершали этот маневр именно здесь, в кабельтове от невидимого гигантского обрыва, куда стекала, переваливаясь, как черная тяжелая ртуть, докатившая до своего конца Река. И обрушивалась… куда?
Лунные дорожки совместились, указывая границу Переправы. Оба приколоченных к небу пятака снялись со своих мест, сошлись и встали воротами над готовой пройти их Ладьей Перевозчика. Румпель почти загнал Харона в самый угол помоста. На баке заволновались — заметили наконец. Луны поворачивались, подставляя взглядам свои обыкновенно невидимые стороны. На палубу рухнул ливень, пробивающий насквозь воздетые к нему прозрачные сотни лиц, и с ним, унесшим легкость из отяжелевших вод Реки и память из бесплотных пассажиров Харона, рухнули и последние бастионы, за которые цеплялся Перевозчик, тщась удержать самого себя в себе самом.
…Он растворялся с каждым своим пассажиром. Звенящий гул, что рос внутри него, взорвался и рассыпал брызги его сознания на каждого из них. Он испытал тоску, боль, печаль, скорбь каждого из них. На него медленно и неотвратимо, тягуче-медленно и тягуче- неотвратимо, как тянется вода в окончании Реки, шло наступление чужих армий. Они ползком, маскируясь рельефом местности, или нагло, выставляя мощь напоказ, шли на него. Шаг за шагом. Фаланга за фалангой. Сверкая куполами боевых башен и копьями бронированной конницы и нестерпимым блеском щитов аргироаспидов…
А он был прикован к своему веслу. Он не мог шевельнуться, не в его власти было отступить. Его свеча стремительно сгорала, а он никак не мог противиться этому. Потому что был
должен
должен-должен-должен-должен
Сознание — оставалось.
Оно подсказало ему, что стрежень позади и Переправа позади, и, как ни горяч был вихрь, коснувшийся лба Перевозчика, он все же остудил его, хоть Харон и не мог этого почувствовать.
В кромешной тьме Ладья сама нашла дорогу, ткнулась в двери Иного Мира, принявшего тени из Мира Покинутого.
Быть может — чтобы одеть их новой плотью и впустить в себя полноправными живущими. Быть может — чтобы оставить скитаться навеки, но уже
со своей стороны Реки. Откуда Харону знать это, ведь он только лодочник, только
перевозчик
а ему еще надо вернуться
Два недоумения, две мысли преследовали его всякий раз, покуда Ладья, скрипя натруженными веслами, несла одинокого Перевозчика обратно. Первая — он именно здесь, впервые, убедился, что никто из переправленных им никогда не умолял перевезти его обратно. Ни один. Никогда. Вот что на самом-то деле оказалось легендой, сказкой. Сном.
А вторая (и тут Харон внутренне собрался, напрягся, плотнее прижал к ребрам полированное четырехгранное бревно, глядя, как вновь поплыли в небе луны, вновь ножницами пошли одна к другой серебряные дорожки в мертвой зыби), — вторая мысль, что и возвращение ему никогда не давалось даром, другое дело, что давалось несравнимо легче.
Уже на самой границе Переправы, перед готовым повторно обрушиться в нем гулом и грохотом, он понял, что его зовут, и Ладья пойдет не в сторону лагеря.
— Рад снова увидеться с тобой, Перевозчик.
— Здравствуй, Дэш.
— У тебя не слишком веселый вид. Ты устал? Не разучился ли ты улыбаться?
— Я полагал, что имею всегда один и тот же вид. Как танаты. Да, я устал. Из этого следуют какие-то выводы?
— Только тот, что если устал, тебе следует отдохнуть.
— Я уже отдыхал неда… эту Ладью назад.
— К чему уловки? Ведь мы говорим с тобой на одном языке. Улыбнись, я давно не видел, как ты это делаешь. Тысячу лет.
— Или миллион.
— Или миллион.
— Или один день.
— Или один день.
Эту встречу Дэш назначил здесь. Никогда нельзя заранее предугадать, где будет следующая. К разлому в сплошном скальном обрыве берега его предупредительно доставила Ладья, а дальше он шел сам, не утруждая себя даже тем, чтобы поглядывать по сторонам. Он знал, что Дэша следует искать где-нибудь повыше, но и не на самом верху. Дэш не любил прямого света и так же глубокой тьмы, его уделом была мудрая середина, а состоянием — прочное равновесие.