Чтение онлайн

Мэг спускает ноги на пол и встает с дивана.

— Захотят-захотят, еще как. Тут такие психи водятся, мама не горюй, и Шейн всех знает. Ты точно домой не вернешься?

Мотаю головой. Что бы ни случилось, в какую бы мерзость я ни вляпалась, домой я не вернусь. Тогда Мэг подходит ко мне, приседает на корточки и обнимает меня.

— Ничего, подыщем тебе что-нибудь. Спрячем, — шепчет она мне на ухо.

В дверь звонят. Мэг отрывается от меня, тушь у нее потекла. Она проводит пальцем под глазами, моргает и громко шмыгает носом.

— Ну я даю. Совсем размякла, да? Это Вин. Сиди здесь.

Она идет открывать. Слышу два голоса — ее и мужской, они довольно долго о чем-то говорят, но слов мне не слышно. Потом Мэг возвращается ко мне.

— Это Винни, — говорит она. — Он согласился взять тебя к себе.

Из-за ее спины выходит человек. Высокий, тощий, голова — будто череп, глаза огромные.

Не знаю, что сказать, как быть. Не понимаю, кому можно верить. Я думала, Мэг нормальная. А она, оказывается, вербует девочек для сутенера. Мало ли кого она привела!

— Да не бойся ты, — говорит Мэг, — он тебя не тронет. Я бы ему жизнь доверила. И доверяю. Каждый день.

Они коротко улыбаются друг другу, потом она берет его под руку и кладет голову ему на плечо.

— Сара, он тебе ничего плохого не сделает. Разве я могу тебя подставить?

Смогла же!

Винни гладит Мэг по голове, потом высвобождается.

— Поживешь у нас в норе, — говорит он. — За так. Без базара. Шейн тебя там не достанет. И полиция. Никто.

— Почему? Почему ты соглашаешься?

Винни глядит в пол, переминается с ноги на ногу.

— Ну, Мэг сказала. Про маленького. Тебе же надо куда-то сховаться, а у меня есть куда. Все просто.

Зуб даю — все не просто, но я же понимаю, что будет, если я тут останусь. Выбор невелик, прямо скажем. Придется рискнуть.

— Ладно, — говорю.

— Выпьешь чего-нибудь, Вин? — спрашивает Мэг. — Посиди, выпьем…

Винни глядит на часы и мотает головой.

— Давай-ка двинем, цыпа. Собрались — так уж пошли. О'кей?

— Ладно, — говорю.

В дверях Мэг еще раз обнимает меня.

— Ты осторожней, — говорит она и гладит меня по животу. В первый раз кто-то, кроме меня, погладил моего ребенка. От этого все сразу становится настоящим. Во мне кто-то растет, новый человек. До меня доходит, что это значит, доходит реальность происходящего, и у меня кружится голова.

— Э, тебе плохо? — спрашивает Винни: я замираю, и меня слегка покачивает.

— Нет, — отвечаю. И делаю глубокий вдох. — Нет, все нормально. Пошли.

Иногда мне кажется, будто я ее сочинил. Сару. Помню ее такой идеальной — глаза, лицо. Закрываю глаза и чувствую, как ее пальцы касаются моей щеки. Как сон — только по-настоящему. Я знаю, что по-настоящему, — я же все тогда записал, как только добрался до дому.

Это все есть в моей книжке — и ее число, и все остальное, что я про нее помню. Целую страницу заняла. Перечитываю записи каждый день, а толку? Ее так не вернешь.

С тех пор как она исчезла, прошло уже три с лишним недели. Почти месяц.

Хожу по городу, высматриваю ее. Она же где-то есть. Была бы у меня ее фотка — показывал бы всем, расспрашивал, да только фотки у меня нет. Все только в памяти.

Вообще-то я не люблю бывать где много народу. Обычно я держусь от людей подальше, смотрю под ноги, чтобы случайно в глаза не заглянуть, но теперь другая история. Заставляю себя лезть в самую толчею. Пробиваюсь сквозь толпу, а иногда стою и смотрю — проверяю все лица. И везде на меня тоже смотрят. Обычно полиция тут же меня засекает и велит не задерживаться. И все эти хождения-брожения, все старания не приближают меня к Саре. Зато чисел у меня теперь — завались.

Число есть у каждого. И смерть есть у каждого.

Крики, стоны, удары и боль — больно рукам, больно ногам, боль сдавливает голову, боль простреливает все тело. Меня пронзает железо, на грудь наваливается такая тяжесть — не спихнешь, — я истекаю кровью — ее не остановить, легкие не дышат, пытаются втянуть воздух, а его нет. Я проживаю все эти смерти. Они мелькают во мне — и оставляют следы. От каждой меня встряхивает. От каждой я не могу опомниться и теряю силы.

Я все записываю, пытаюсь вытеснить каждую смерть или группу смертей из головы — и загнать в записную книжку. Раньше так и получалось, а теперь — нет, и смотреть на толпу я могу не больше двух часов подряд. Потом голова переполняется. Тогда надо уходить — уходить подальше от людей, их историй, их концов.

— Черт побери, Адам, на тебе лица нет. Где ты был?

Стоит мне показаться на пороге, как бабуля начинает приставать.

— Где ты был? Куда ты вообще ходишь? С кем?

Хотел бы я, чтобы мне было куда деваться, — только некуда. Это мой дом. Ну, или типа того. Коробочка, в которой сидят два человека, которым нечего делать вместе. Протискиваюсь мимо бабули, топаю прямиком наверх, в свою комнату, и закрываюсь там. Вот чего я хочу, вот что мне нужно — закрытая дверь и никаких тебе лиц, никаких глаз, никаких смертей.

Лежу на кровати, сижу на полу — в голове все равно жужжит, я выбиваю ритм пальцами по спинке кровати, или нога у меня дергается, дергается, дергается… Нет, не могу я так сидеть и ждать. Надо что-то делать.

Достаю записную книжку, пролистываю страницы. Места, числа, смерти. Перечитываю по сотому разу. Везде сплошные «двадцать седьмые». Что же тут произойдет? Что произойдет в Лондоне, почему погибнет столько народу? В одних районах каждый третий — «двадцать седьмой», в других — каждый четвертый. Сколько вообще народу в Лондоне? Почти девять миллионов? Неужели трем миллионам осталось жить всего два с половиной месяца? Неужели и мне?..