Чтение онлайн

Неужели она не устала терзать меня и послала мне Шахвата и Алчинбека - этого двуглавого шайтана наподобие двуглавого царского орла?

А может быть, я бегу от борьбы, - думал Хамза, - может быть, у меня просто меньше стало сил - не те годы, молодость ушла, притупилось чувство непримиримости? Почему я не пошёл в Центральный Комитет, к Ахунбабаеву, почему не поднял общественность, не обратился к рядовым членам партии в Наркомпросе с просьбой открыто обсудить не только мою рукопись, но и вообще положение с изданием художественной литературы?

Почему я не обратился со страниц газеты к нашей интеллигенции и не спросил у неё - долго мы будем сидеть вообще без всякого алфавита?

Нет, этого делать было нельзя. Во-первых, потому, что в основе всего лежало моё сугубо личное, творческое дело - рукопись.

Это противоречит коммунистической этике - выходить на уровень широких общих вопросов, отталкиваясь от своих личных, узких интересов... "А где же ты был раньше?
– спросили бы у меня.
– Почему молчал до тех пор, пока не коснулось тебя?"

Нет, это было бы не по-партийному.

А во-вторых, потому что есть Зульфизар... И я боюсь за неё.

Меня им просто так не взять. А ей могли бы устроить какую-нибудь подлую провокацию... Как бы ни сложилась ситуация, она всё равно продолжала бы выходить в город с открытым лицом - смелости и дерзости ей не занимать. И вот под видом соблюдения чистоты шариата... Нет, нет, он никогда бы не простил себе этого.

Он никогда бы не стал из-за своих дел рисковать Зульфизар.

А если случилось бы... Нет, нет, об этом лучше даже не думать! Он не пережил бы этого.

Всё правильно. Отъезд был необходим. И это не бегство. Это отступление - вынужденное, временное. На новом месте создадим новый театр - с актёрами достигнута договорённость о том, что все они постепенно переедут в Коканд.

Там же, в Коканде, появится возможность спокойно, не торопясь разобраться со всеми делами Алчинбека Назири...

Прежде всего восстановить обстоятельства его назначения в Фергану. Получить опись драгоценностей, которые он сдал в банк... Но главное, конечно, заключается не в этом..."

Наблюдая за Назири в годы Советской власти, анализируя многие его поступки и действия, Хамза постепенно убеждался в том, что Алчинбек живёт двойной жизнью. Но как доказать это?

Без эмоций, с фактами, с документами в руках? Не позволяя себе больше таких вспышек, которая произошла в тот день, когда он пришёл за рукописью?

Двойная жизнь была. Ощущение этого переросло почти в уверенность особенно тогда, когда в Самарканде появился Шавкат. Назири сошёлся с ним сразу и буквально во всём. А уж Шавкат был для Хамзы законченным воплощением врага Советской власти.

Эх, если бы удалось найти в Коканде какие-нибудь доказательства безусловно существующей "второй" жизни Алчинбека и, потянув за эту ниточку, вытащить на свет божий из подполья его тайные замыслы и намерения. От многих бед, наверное, можно было бы уберечь культуру, искусство, народное образование и вообще жизнь республики.

Может быть, стоит пойти в дореволюционные архивы, которые разоблачили не один десяток приспособившихся к Советской власти и ждавших своего часа тайных врагов?

А вдруг и Назири оставил там свой след? Ведь недаром же он так быстро подружился с Шавкатом, который со своей старой турецкой ориентацией, безусловно, числился в списках международных агентов царской охранки. (Эту мысль о Шавкате тоже надо проверить.)

Неужели это возможно? Неужели он когда-то был так слеп по отношению к Алчинбеку и ничего не замечал?

И, словно поверив этой, только ещё предполагаемой версии, для которой у него пока не было никаких реальных подтверждений, Хамза закрыл глаза и заскрипел зубами.

Зульфизар, сидевшая в вагоне поезда рядом с ним, спросила:

– Что с вами?

Хамза молчал, не открывая глаз.

– Вспомнилось что-нибудь плохое?

– Хорезм вспомнился... Как я работал там с Шавкатом.

Из Ферганы в Хорезм Хамза Хаким-заде Ниязи уехал, конечно, не только из-за Алчинбека Назири. Была ещё одна причина, может быть самая главная.

Много лет в сердце Хамзы рядом со страстью к слову жила страсть к музыке. Рождены они были, наверное, одновременно, а возможно, второе было услышано и раньше, чем первое. И даже наверняка раньше.

Ещё в ранней юности, начиная сочинять стихотворение или газель, Хамза почти всегда ловил себя на ощущении того, что ему сначала хочется как бы спеть некую песню без слов на эту же тему. В его чувственном сознании (вольно или невольно - он этого не знал, просто это было особенностью его дарования) первоначально совершалось музыкальное решение избранной темы, то есть происходило озвучание возникшего настроения.

Потом чувства превращались в слова, которые можно было записать на бумаге, а мелодия, давшая им жизнь, забывалась.

Слова оставались, а мелодия таяла.

Но каждый раз, на исходе новых стихов, опять возникала мелодия, опять рождала она слова, и опять слова, опускаясь с вершины настроения и чувства, "приземлялись" на бумаге, а мелодия улетала в небо и там забывалась, таяла...

Душа Хамзы была обременена звуками. Как женщина, носящая в себе плод любви, страдает от набухающей в ней, набирающей в её чреве силы будущей жизни, так страдал и Хамза от непрерывно звучащей в нём, постоянно увеличивающейся, разрастающейся внутри музыки.

Но ему не дано было освободиться от своего бремени. Он просто не умел делать этого - тогда он ещё не знал нот.

Природа щедро наградила его звуковым осмыслением мира.

Но жизнь исключила возможность зафиксировать, задержать эту щедрость во времени. Вернее, не жизнь, а условия жизни.

Конечно, игра на тамбуре и дутаре позволяла частично освобождать эту всё время звучавшую внутри музыку. Но только частично. И кроме того, диапазон звучания струнных инструментов был ограничен традиционной мелодичностью и напевностью.