Грешник
Шрифт:
Наташа отчаянно затрясла головой.
– Нет! Нет... не лучше. Просто... Ты сам-то этого хочешь? Потому что Кирилл не хотел меня так часто, как я в том нуждалась. Может быть, я какая-то неправильная и в этом... Я не знаю. Мне не у кого спросить, а он говорил, что...
Громов стиснул зубы. Внутри поднималась волна слепящей искристой злости на покойника-сына.
– Я не Кирилл, - процедил он через силу.
– И я хочу быть с тобой столько раз, сколько это возможно. Столько раз, сколько ты захочешь. На сколько у меня хватит сил...
Отметая все дальнейшие разговоры и, наконец, разобравшись с тем, что её тревожило, Глеб расстегнул рубашку, резким движением вытащил полы из брюк. Щелкнул пряжкой ремня, оголяясь перед нею впервые. Наташа постанывала и ерзала, наблюдая за его приближением. Громов обхватил ладонью член, неторопливо поглаживая.
– Что-то хочешь прямо сейчас?
– Тебя...
– не задумываясь, выпалила Наташа.
Колени мужчины коснулись матраца. Он обхватил щиколотки своей женщины и резко дернул ее на себя. Она задохнулась. Глеб скользнул пальцами по истекающим влагой складочкам. Осторожно ввел два пальца внутрь, внимательно наблюдая за её реакцией. Глаза Наташи подкатились. Он чуть согнул пальцы в костяшках, сильнее надавливая на заветную сладкую точку.
– Так?
– Нет...
Тогда он склонил голову и втянул в рот трепещущий бугорок. Отстранился:
– А может быть, так?
– Нет...
– еще тише прошептала Наташа.
Глаза Громова потемнели от страсти. Он стащил с Наташи ночную сорочку и уставился на нее, голую, во все глаза. Глеб опустил колени на матрац между ее ног. Перенес вес собственного тела на одну руку и впервые в жизни коснулся ее плоти членом:
– Кажется, вот, что нужно моей Наташе...
– Да-а-а...
Его малышка уже ни черта не соображала. Знал бы он, какой чувственной она была, какой горячей... Разве стал бы он столько ждать?
Размазывая головкой соки, Громов безошибочно нашел вход в ее тело. Хотел ее поберечь, но первый толчок вышел жестким, бескомпромиссным. Наташа закричала. Он моментально отступил:
– Больно?
– Нет, - всхлипнула она, подкидывая бедра в поисках утраченного удовольствия, - нет-нет, вернись... Вернись, пожалуйста, Глеб... Пожалуйста...
И он вернулся. С ходу взяв нужный темп. Подхватив её ноги под коленями, забросил себе за спину. И обрушился на нее со всей сумасшедшей силой своей в ней потребности, так долго сдерживаемого желания и бесконечной любви.
А потом они долго лежали, отходя от пережитого откровения, слабые, как новорожденные котята. Глеб медленно поглаживал Наташу по спине, а та жмурилась, улыбалась слабо и тянулась вслед за его руками.
– Ты как?
– спросил Громов, потому что действительно хотел знать. Потому что, как прыщавый подросток, хотел от нее услышать, что с ним ей было как ни с кем хорошо. Наташа надолго задумалась, заставив его понервничать.
– Хорошо. Только есть очень хочется.
Громов открыл рот... А потом оглушительно рассмеялся. Его Наташка - такая Наташка.
Глава 24
Что есть счастье? Счастье - это покой. Это когда ты выходишь из спортзала на балкон, стараясь не потревожить все еще спящих домочадцев, распахиваешь настежь окна, впуская стужу, разводишь в сторону руки, словно хочешь обнять лежащий у ног город и млеешь от остроты момента. Натруженные мышцы ноют, холод кусает пальцы, а ты улыбаешься, как дурак. А ты понимаешь, что вот же оно... В тебе. Ощущеньем любви и нежности, страсти и постоянного беспокойства. Мягкими практически бесшумными шагами. Холодными ладошками, скользящими по коже. Теплыми губами, целующими каждый раз где-то между лопаток. Изо дня в день одними и теми же:
– Замерзнешь...
– А ты сама в тапках?
– Не-а...
– Отлуплю... Холодно ведь, Наташка!
– А ты меня согрей...
– тоже куда-то в спину.
Этим разговором они начинали каждое свое утро. Ритуалы были важны в жизни его женщины. А теперь и в его, Глеба Громова, жизни. И ведь не надоедало! Совсем. Напротив, будто вновь и вновь утверждало его в реальности происходящего. Время летело, а он до сих пор не верил, что всё. Вот она... Его.
Это было для Глеба настолько ценно, что ему то и дело приходилось себя притормаживать. Одёргивать, чтобы не наседать на Наташу так уж сильно. Давать ей больше свободы, игнорируя тревогу о том, как она? Поела ли? Тепло ли оделась на улицу? Не слишком ли тяжела для нее стала наевшая щеки дочка... И тысячи других незнакомых раньше тревог, без которых он уже не представлял своей жизни.
– Наташ...
– Ммм?
– холодный нос прочертил линию вдоль его позвоночника, и тело мужчины тут же отозвалось на эту незатейливую ласку. Если Наташа не прекратит, он снова забудет о том, что уже давно хотел с ней обсудить.
– Сегодня прилетают Каримовы. Помнишь, мой шеф? Я тебе о нем рассказывал как-то.
Глеб нехотя отстранился, чтобы захлопнуть окно. Он и так здорово выстудил квартиру.
– Конечно. Отец той самой Карины, которая в тебя влюблена...
– улыбнулась Наташа.
– Глупости какие...
– возмутился Громов, подталкивая девушки к двери, ведущей в кухню.
– Кстати, эта заноза тоже прилетит... Но дело не в этом.
– А в чем?
Наташа зевнула, переступила на мраморной плитке, покрывающей пол, и потянулась к шкафчику, в котором хранились кофейные зерна. Это тоже был их ритуал. Обязательная чашка утреннего кофе. Хотя Громов предпочитал чай.
– Ты ведь хотела окрестить Нину...
– Да...
– Как насчет того, чтобы её крёстной стала София Каримова?
– Почему она?
– Лучше бы, конечно, сам Амир, но он мусульманин, и ничего не выйдет. А Соня... она тебе понравится. Она... необыкновенная. Совершенно потрясающая женщина. К тому же... так я буду уверен, что малышка будет под защитой.
Наташа чуть сощурилась. В ее голубых глазах мелькнуло нечто странное, какая-то тень. Она резко отвернулась, делая вид, что занята приготовлением кофе, излишне громко застучала чашками.
Происходящее напоминало ревность, но...
– Наташа, ты что, ревнуешь?
– затаив дыхание, прошептал Громов.