Грех
Шрифт:
Не знала она, чего ей сильнее хочется – чтобы никогда его больше не видеть или, наоборот, чтобы он был рядом с нею. Она радовалась тому, что та безумная новогодняя ночь не оставила последствий, теперь-то она знала, что бывает от близости с мужчиной. «Интересно, – думала она, – а если бы я забеременела, женился бы Петр на мне? Он ведь говорил – женюсь, в Москву поедем…»
А объявился он только через два месяца; был он в таком состоянии, что радости от его появления Зайнап не почувствовала.
– Чего так долго? Я тут заждался, – сказал Петр так, как будто они расстались только сегодня утром или, по крайней мере, вчера вечером.
Зайнап вспыхнула, покраснела, посмотрела ему в глаза, сказала очень спокойно:
– А что, разве я обещала быть раньше? Мы договаривались о встрече?
Очень удивился Петр:
– Что это ты такая смелая стала? Забыла, что ты теперь моя, мне принадлежишь, и приходить к тебе я буду тогда, когда захочу.
– Тебе принадлежат твои сапоги, их, кстати, почистить не мешало бы. А я не вещь, тем более не твоя, и распоряжаться мною не смей. Уходи и не появляйся больше!
Зайнап круто развернулась и пошла своей дорогой.
Вначале Петр опешил, онемел: он думал, что сломал, подчинил себе девочку, что она безмерно обрадуется его появлению, бросится ему на шею или в ноги от счастья упадет, а она?!
Одумался, взъярился, догнал, дернул за руку:
– Ты поговори мне! Сейчас пойдем в кафе, потом где-нибудь уголочек поищем, я тебя, сладкую, приласкаю. Ты же хочешь этого? Ты такая, Змейка, такая горячая, много баб у меня было, а вот такой жаркой – никогда. Я занят был, не мог прийти раньше. А вот вспомнил губки твои, сосочки, всю тебя – все бросил и пришел. Не кочевряжься, давай, идем!
– Никуда не пойду, отпусти, кричать стану!
– Кричи, кричи! Только громче! И обо всем расскажи людям, и матери, и Азизу. Познакомился я с ним, даже как-то задружбанились мы, он мне денег проиграл, молодец, по-честному рассчитался: он мне тебя отдал. Я сказал, что нравишься ты мне, что жениться хочу, он и отдал, бери, говорит, все равно кому-нибудь достанется. Он, дурак, и не подозревает, что ты мне уже давно досталась. Так что, как говорится, «благословение» от старшего брата получено, как у вас, у узбеков, если отца нет, то старший брат за главного?
– Задружбанился, говоришь? Советский офицер и уголовник? Что же у вас общего может быть?
– Ты, дорогуша, ты у нас общая.
– Прошу тебя, Петр, оставь меня в покое. Ты уже сделал то, что хотел, ты мне много зла причинил. Зачем ты сейчас мучаешь меня? Отпусти руку!
– Нет, Змейка, не отпущу. Не хочешь в кафе – не надо. Пойдем к вам домой, с матерью меня познакомишь.
– Никогда! Она никогда не простит тебе, и мне не разрешит с тобою встречаться.
– Да ладно! Так прямо женихи к вам в дверь ломятся! Что ж, офицером побрезгуете?
– Не так ты разговариваешь, нехорошо. Я замуж не собираюсь, мне учиться нужно. А тем более за тебя. Нет у меня к тебе веры. И домой я тебя не пущу.
– Ладно! Посмотрим! Иди себе своей дорогой! Еще умолять будешь, а я посмотрю, что с тобою дальше делать? – развернулся и ушел.
Зайнап пришла домой, взъерошенная, хотела матери рассказать, что нашел ее Петр, тот самый, обидчик ее. Прощения просил, хотел к нам прийти, с тобою познакомиться.
Мать сидела за столом – испуганная, бледная, заплаканная.
– Что случилась, мамочка? – все мысли о Петре сразу вылетели из головы. – Что произошло? Опять Азиз объявился? Он опять обидел тебя?
– Нет, Звездочка. Были из милиции, обыск делали. Всю его комнату перевернули, нашли чужие краденые вещи. В городе шайка грабит и убивает людей, они говорят, что он тоже в этой шайке, чуть ли не за главного, вот его теперь ищут.
Мать снова заплакала, горько-горько. Зайнап ей капель сердечных накапала, чаем напоила, укутала шалью – мать знобило от волнения и страха.
– Успокойся, мамочка, поспи.
Через две ночи в окошко тихонько постучали, Зайнап вскочила, выглянула – Азиз. Палец к губам приложил и жестом велел открыть дверь.
Зайнап отворила дверь, брат ужом проскользнул в узкую щель, закрыл дверь на щеколду:
– Свет не зажигай. Что тут у вас было? Сыскари были?
– Да, два дня назад, я в училище была, при маме обыскивали все. Забрали из твоей комнаты вещи, говорят, воровал ты и убивал. Это правда, Азиз?
– Не болтай много, возьми фонарик да посвети мне.
Он отодвинул тумбочку от стены, ножом отделил слой фанеры, достал из тайника мешочек с чем-то, осклабился и произнес:
– Что, нашли?! Фиг вам! Я-то с этим добром отсижусь на дне. Из Самарканда уезжаю, не ищите и никому ни слова, что я был! А ты, Звездочка, – он впервые со дня своего появления назвал ее ласково, как в детстве, – свои цацки пока не надевай, годика два погоди, пока все утихнет. От этого лейтенанта держись подальше, нечистый он, обманет и бросит. Я его раскусил – еще тот фрукт! Мать поцелуй, прощения за меня попроси, обидел я ее, пусть меня простит, – чмокнул сестру в лоб и пошел к двери.
Зайнап тихонько заперла дверь на щеколду, не успела до своей комнаты дойти, как на улице раздались крики, в дверь громко застучали:
– Откройте, милиция!
Мать всполошилась, со сна не могла понять, что происходит.
– Вот и достали мы вашего сыночка распрекрасного. Бандюга! Нашего товарища ранил, пришлось обезвредить.
– Как обезвредить? Что означает обезвредить? – испуганно спрашивала мать.
– Да так, мамаша, пристрелили мы его, как бешеную собаку. Он, гад, вооружен был, палить по нашим начал, понял, что в засаду попал и что не уйти ему. Пришлось стрелять на поражение.