Говори и ты, Целан Пауль

Говори и ты

на обложку

Целан Пауль

Шрифт:

Из книги

Fadensonnen

Нити солнца

* * *

Ты была моя смерть: тебя мог я держать, когда всё ускользало.

* * *

Разобранные на лом табу, и мигрантство между ними, во влаге миров, в погоне за значением, в от значений побеге.

* * *

Роса. И я лежал с тобой, ты, в отбросах, и гнилая луна в нас бросала ответы, мы рассыпались на крохи и снова скатывались в одно: Господь преломил хлеб{22}, хлеб преломил Господа.

* * *

Как по маслу, тихо причалит у тебя между бровью и бровью единица игральной кости и здесь остановится, малое око без век, глядя вместе с тобой.

Из книги

Lichtzwang

Принуждение светом

* * *

Однажды — у смерти как раз был наплыв — ты спасся в меня.

* * *

Как ты высмертиваешься в меня: даже в последнем изношенном узелке выдоха ты застреваешь занозой жизни.

* * *

Вырежь богомольную руку из воздуха клешнями глаз, обрежь пальцы, охолости поцелуем: сложенное теперь происходит, захватив дух.

* * *

Оставлена мне, перечёркнута балками накрест, единица: по ней я должен гадать, пока ты, завернувшись в дерюгу, вяжешь чулок-тайну.

* * *

Богомол, опять, в затылке{23} того слова, в которое ты зарылся —, в сторону нрава смещается смысл, в сторону смысла нрав.

* * *

В обратную сторону произносимые имена, все, из них крайнее, ржанием в цари возводимое перед изморозью зеркал, окружённое, осаждённое многоплодными родами, просвет между зубцов в нём, который тебя, единичного, среди прочих имеет в виду.

Из книги

Schneepart

Партитура снега

* * *

Неразборчивый текст этого мира. Всё двоится. Сильные часы признают правоту время-раскола, с хрипом. Ты, втиснут в собственную глубину, выбираешься из себя навсегда.

* * *

Я слышу, топор зацвёл, я слышу, место не называемо, я слышу, хлеб, когда смотрит на повешенного, излечивает его, хлеб, который испекла ему женщина, я слышу, они называют жизнь единственным прибежищем.

* * *

Мир, вслед которому следует заикаться, мир, в котором я буду побывавшим в гостях, имя, испариной стёкшее со стены, которую лижет снизу вверх рана.

* * *

Ты, с сумеречной рогаткой, ты, с камнем: Уже перевечер, я свечу вслед себе самому. Отведи меня вниз, займись нами.

* * *

Листок, лишённый дерева, для Бертольта Брехта: Что это за времена, когда разговор уже почти преступление, потому что он многое из того, что было сказано, подразумевает{24}?

Из стихотворений,

опубликованных

посмертно

Aus dem Nachlass

* * *

И как сила иссиливает, чтобы действовать: противоображает в «теперь», извечает в «за», Мышкин целует Баал Шему{25} подол{26} покровской молитвы, телескоп принимает лупу.

* * *

В продажности нет надежды, нормы, они же: мир до сотворения мира, иссякают по сю сторону свободы{27}. Наследуется скрытое в открытом начало. Догадался? Ума на грош у тебя достало? У меня соседняя деревня взобралась на моего коня{28}. На месте, где должен бы лежать камешек{29}, гора вскармливает своё дерево к разговору.

* * *

Я пью вино из двух бокалов и цезуру царскую мучаю, мучаюсь как тот с его Пиндаром{30}, Бог становится вилкой настройщика как один из малых праведников, жребий из барабана, выпадает наш грош.

1 2 3 4