Чтение онлайн

— Какая у вас хорошенькая малышка!

Конечно, она его не узнала, и Рейнольдс не стал открываться, что встречал ее прежде.

— Да, — улыбнулась мать, потеребив толстой рукой ее шелковисто-мягкие волосы. — Но мы не должны ей об этом говорить, иначе сделаем ее тщеславной.

Мать носила такие толстые очки, что ее глаза за ними торчали как сваренные вкрутую яйца. Голос был воркующим и деланно-светским.

Все было так просто: казалось, они хотели, чтобы Рейнольдс забрал у них Вивьен.

— Ты не хотела бы посмотреть Аквариум со своим дядей Рэем? — спросил он после нескольких минут бессмысленного разговора.

— Да, тебе бы это понравилось, дорогая!

— Конечно! — присоединился к разговору отец, сосавший свою трубку. — Сходи со своим дядей Рэем.

Рейнольдс долго и бесполезно мучился позывами рвоты в пахнувшей аммиаком уборной в одном из углов парка. Наконец он прижал ледяной лоб к такому же ледяному кафелю. Да, так оно и было! Именно так!

Он вспомнил, как вывел машину из гаража, стащив ключ с кольца сэра Малькольма, когда тот прошаркал из спальни в туалет, и отвез бедную дорогую малышку к тому отдаленному участку пляжа, положив сзади пластиковый коврик, термос и пляжный мяч. Рейнольдс ничего не собирался делать, конечно же нет! Но пронзительные крики и визг, громкое эхо чаек, круживших над их раскинувшимися телами, вид крови и царапина, которой она его украсила с внутренней стороны бедра, — разве возможно, чтобы кто-нибудь сохранил при этом холодную голову?

Бедная куколка, бедная разбитая маленькая куколка! Он быстро и, конечно, нежно-нежно спрятал ее в машину, набросил на нее пластиковый коврик и поехал назад через узкое ущелье в Даунс, где голубое небо, такое же бледное и спокойное, как голубизна тех дорогих глаз. Рейнольдс будет вынужден похоронить ее тайно где-то под деревом; и позднее, когда никто не будет знать, что он опять появился здесь, он вернется и найдет ее еще раз. Да, вот что он сделает. Так и было.

У листьев был странный сладковатый запах, совсем как у разлагавшейся листвы на земле того узкого сада. Так же закрылись глаза, так же лежали на земляной постели шелковисто-мягкие волосы. Изящная юбка жестко топорщилась; на ней, как струп на ране, виднелось пятно крови.

— Я вернусь за тобой, — прошептал он. — Я вернусь.

Он поцеловал фарфоровый лоб, запустив пальцы в ее волосы.

— Я вернусь, моя дорогая!

— Ну конечно, уж я-то узнаю! — крикнул Рейнольдс им в раздражении.

Но они покачали головой и опять переглянулись с весельем, досадой и жалостью. И так они встречали каждое новое его заявление о своей вине.

— Где он живет, — спросил один из них.

— Нам следовало бы позвонить куда-то, чтобы его забрали.

— Может, лучше всего в «скорую помощь»?

— Послушай, старина, мы точно знаем, что это не мог быть ты. По всем возможным причинам. Поэтому хватит пудрить нам мозги, а?

— Где он живет?

— Да кто он такой, этот малый?

— Послушай, старина, лучше бы тебе все это отрезать и забыть.

— Живет же он где-то? Да избавьте меня от него.

Много понадобилось времени, терпения и настойчивости в споре, чтобы убедить их, что он может показать место в Даунсе, где похоронил девочку. Он видел отсюда это место прямо перед собой, даже когда смотрел в их красные тупые лица и кричал:

— Позвольте мне показать вам! Только позвольте показать!

Он видел приступок, через который с таким трудом перенес ее в темноту, и освещенную луной тропинку, огромную серебристую змею, скользившую прочь, а затем три дерева с переплетенными ветвями, которые при каждом дуновении ветра странно постукивали друг о друга. Пластиковый коврик казался удивительно теплым, как будто был живой кожей того, что лежало под ним. Но, конечно, это было игрой его воображения, потому что, когда он его развернул, жертва была холодна, как кукла.

Ясным февральским солнечным днем Рейнольдс безошибочно показал им дорогу, — снующая взад и вперед фигура со склоненными плечами и удивительно легкой походкой среди серых мужчин с лопатами и заступами, которых сопровождали оператор и еще один человек с треногой и лампами.

Они по-прежнему ему не верили, Рейнольдс это видел. Для них это было всего лишь «не оставить ни одну дорожку неизученной, заглянуть во все углы».

— Здесь! — указал он.

Опять они обменялись этими взглядами, в которых были перемешаны веселье, досада и жалость.

— Хорошо, ребята. За работу!

Они копали, не зная, что найдут. Но Рейнольдс знал, о, он очень хорошо знал. Здесь будет она, в изящном платьице, совершенно сыром и сгнившем, с грязью в красивых шелковисто-мягких светлых волосах, в ноздрях и во рту. Но ее надо лишь немного помыть, вымыть нежно-нежно, и розовое фарфоровое тело опять проглянет под юбкой с оборками, и глаза со щелчком откроются, и появится прелестная, обаятельная улыбочка.

— Как он узнал? — спрашивали они его снова и снова.

И тогда он кричал:

— Потому что это я ее сюда запрятал, вы, придурки!

Они пожимали плечами, или раздраженно смотрели, или спрашивали его, все ли у него в порядке с головой.

— Как он узнал? — спрашивали они впоследствии этого прихрамывавшего водителя автобуса, пожилого отца троих детей и члена баптистской Церкви, когда в конце концов его поймали.

Нет, он никогда в жизни не встречал Рейнольдса; насколько ему известно, Рейнольдс не преследовал его в тот роковой зимний вечер; нет, конечно, они не сообщники — он всегда проворачивал такие дела в одиночестве.