Горлица
Шрифт:
Тем временем её дедушка оттащил меня к соседнему стогу и заставил снять штаны.
– Что это такое? – ткнул он мне пальцем в причинное место.
– Ничего! – отвечал я.
– Как, ничего? Почему мокрое и белое? – хмурился он.
– Это клей, – сказал я. Больше мне нечего было ответить. Я опустил голову и молчал.
Дедушка громко расхохотался и, рухнув на стог сена, прокричал Сальме вслед:
– Сальма, не надо её никуда везти. Всё в порядке. У него поллюция.
Что это такое, я ещё не знал, но, похоже, оно нас спасло. Нас не отправили по домам к родителям, но и видеться не давали. Лето быстро закончилось. Мы разъехались.
В следующем году умерла моя бабушка, и я больше не мог приезжать на каникулы. Но свою девочку я помнил и видел ещё два раза – через три года и, в последний раз, – через шесть лет.
* * *
Поезд медленно тронулся от перрона, а я не могу зайти в вагон и стою в тамбуре. Всё у меня внутри сжалось и нахлынуло сразу. Мне тяжело расставаться. Опустив голову, прячу стыдливо влажные глаза. Передо мной плывут картины этого лета: мои друзья, бабушка, моя славная девочка. Волнами накатывает такая тоска, что я держусь из последних сил, чтобы не зарыдать в голос. Хочу побыть один со своей нежной памятью. Меня не трогают. Мама понимает меня и ждёт в вагоне.
Друзья мои остались мне друзьями. Драка на карьере закалила нас. Мы что-то важное приобрели и поняли, как бережно нужно относиться друг к другу. Этому нельзя научиться просто так, это необходимо понять – через какое-то внутреннее усилие. Делая больно другому, будь готов к тому, что больно будет и тебе. Слова вдруг стали лишними. Никто из нас случившееся на карьере не обсуждал. Мои друзья были со мной!
Перед самым отъездом они помогли мне увидеться с моей девочкой. Рискуя попасть в большие неприятности, камнем разбили окно в доме, в котором она жила. Шансов было мало, но странным образом всё получилось быстро и просто, как задумали. Пока взрослые бегали и суетились, что да как, они тайком вызволили её из дома и через задний двор вывели на край посёлка, где я ожидал её.
– Уезжаю сегодня, – грустно начал я, – хотел с тобой попрощаться.
На меня смотрели большие голубые глаза, полные печали и доброй надежды. Она протянула мне свою руку, на запястье которой было вырезано моё имя.
– Что это? Зачем ты это сделала?! – с тревогой спросил я.
– Так надо, – ответила моя девочка, – чтобы помнить тебя всегда.
Я впал в ступор, меня охватил какой-то внутренний страх. На её руке была срезана кожа и виднелась свежая плоть. «Всё ли нормально с ней?» – пронеслось у меня в голове. Я не знал, как реагировать. Я испугался за себя, занервничал:
– А разве нельзя помнить меня без этого?
– Можно, – сказала она и, немного помолчав, добавила, – но не всегда. Ты знаешь, когда люди хотят что-то запомнить, они это записывают. А когда хотят запомнить навсегда, то зарубают. Поэтому давным-давно, когда ещё не писали, делали зарубки и запоминали запахи, звуки, цвета.
Я слушал свою девочку очень внимательно. Всё было так неожиданно и странно, я боялся, что, может быть, она не в себе.
– Кто-нибудь видел это? – спросил, выходя понемногу из ступора.
– Нет, только ты. Другие думают, что я просто порезала руку. Я её только сейчас размотала, чтобы тебе показать, – она испытующе смотрела прямо в меня.
Смешанные чувства заставили ещё сильнее биться сердце. Моя милая красивая девочка лезвием бритвы вырезала у себя на руке моё имя! Что мне делать – гордиться или бежать от неё? Что-то боролось внутри меня, я размышлял.
– Ты знаешь, я трус, – вырвалось вдруг у меня, – твоё имя на своей руке я не смогу написать никогда.
Она за руку потянула меня к себе и спросила, пытаясь заглянуть мне в глаза:
– Ты боишься меня?
– Нет, – быстро ответил я, – я себя боюсь.
Что-то странное происходило. Что-то такое происходило, что переворачивало мою жизнь навсегда.
– Не бойся, я не сумасшедшая, – стала успокаивать меня моя странная девочка, – тебе и не надо писать моё имя у себя на руке.
Её глаза заблестели на солнце.
– Почему же не надо?
Она отвела взгляд и нежно прильнула ко мне всем телом.
– Потому что оно будут написано у тебя внутри…
Хрупкое красивое тело содрогнулось в моих руках. Я понял: она плачет. Крепче прижав её, я молчал. Мои страхи прошли. Я гладил её по спине, целовал мокрые солёные щёки и губы, еле сдерживаясь, чтобы самому не зарыдать. Тёплые волны тихо и размеренно подкатывали и погружали меня в светлую грусть. Перед глазами плыли образы нашего лета. Мы прощались, будто навсегда. Моя милая девочка оказалась тоньше, умнее меня…
И вдруг так прекрасно всё стало в жизни моей молодой! Я увидел свою милую девочку словно светящейся, её нежное и чистое сердце! Я впервые пережил катарсис! Губы мои шептали: «Я тебя тоже люблю!»
Как мы расстались, я уже и не помнил. Друзья говорят, встреча была короткая, и меня сразу увезли на вокзал. Помню поезд, тамбур, стук колёс и свою ночную внутреннюю клятву: быть с ней навсегда!
Глава 3. Новый год
На веранде пахнет антоновкой, а на оконных стёклах мороз вывел красивые узоры. Какое счастье снова видеть своих друзей! Я в гостях. Приехал вчера, а сегодня целый день мы катались на лыжах с горы. Вернулись под вечер, замёрзшие, опьянённые морозным воздухом. Сидим в гостиной, пьём горячий чай с пирожками, бренчим на гитаре и играем в подкидного дурака. На кухне что-то шкворчит, и взрослые приятно суетятся. Мы не мешаем. Потрескивают поленья в печи, в комнате уютно и очень тепло. Сегодня будем праздновать Новый год!
* * *
С тех пор, как умерла моя бабушка, я приезжал сюда только раз – летом, в гости к друзьям, и пробыл здесь десять дней. Девочки моей тогда не было. И вот я снова здесь! Все мы выросли, нам по семнадцать-восемнадцать лет и есть что рассказать и показать миру и друг другу! Нас трое молодых, сильных и шумных парней. Перебивая друг друга, спорим, хохочем, рассказываем, голосим, поём песни. Шутки у нас плоские, мысли у нас быстрые, а сердца горячие. Взрослым нравится, какие мы.
– Ну что, касатик, попался?! – кто-то сильно схватил меня за руку большой двупалой клешнёй.
Не успев испугаться, я увидел радостное лицо дедушки Харриса. Друзья мои ржали. Им было весело, они видели, как он тихо подошёл ко мне сзади. Я стушевался и покраснел. Перед глазами всплыла картина, как он тащит меня этой клешнёй к стогу сена, заставляет снять штаны и тычет указательным пальцем мне в причинное место.
Дедушка Харрис был высокого роста, а на правой руке у него всего лишь два пальца: указательный и большой. В посёлке все его звали Харрис-пистолет.