Гопники
Шрифт:
Дверь женской раздевалки приоткрыта: еще никто не пришел. Вэк выглядывает из двери и говорит нам:
– Жупченко идет. Давай ее защупаем, пока никого нет. Куня, на шухер.
Куня выходит из «предбанника» в коридор, и входит Жупченко – некрасивая и толстая, в тапках со стоптанными задниками и спортивных штанах под платьем. Она идет мимо нас к своей раздевалке, заглядывает туда. Вэк подходит к ней сзади и хватает за жопу.
– Э, ты что, сдурел? – она оборачивается.
Мы с Клоком подскакиваем и все вместе волочем ее в раздевалку. Жупченко брыкается и орет. Вэк двумя руками держит ее за сиськи, я тоже стараюсь схватиться, но не получается, потому что и Клок сует руки, и мы мешаем друг другу. Тогда я задираю ей платье, чтобы залезть в трусы. Она орет еще громче, но моя рука уже у нее в трусах, и я трогаю пизду – сначала волосы, а потом что-то мягкое. В этот момент Куня орет:
– Лиза.
Мы выскакиваем из женской раздевалки в свою, но Жупченко успевает дать мне оплеуху.
В нашей раздевалке я спрашиваю Вэка:
– А она не заложит?
Он хохочет:
– Ну, и что она скажет? Меня пацаны зажимали? За сиськи щупали?
Мы с Клоком тоже хохочем.
Потом я иду в туалет. На этом этаже рядом с нашим и бабским есть специальный, учительский. Он открыт. Я захожу в него и закрываюсь изнутри. Я нюхаю пальцы, которыми трогал Жупченко. Запах немного похож на мазь Вишневского, которой мне мазали нарыв на плече. Или это и была мазь Вишневского, у нее, там? У меня встает, и я начинаю дрочить. Получается очень быстро, и малофья брызгает прямо на стену. Я вытираю хуй носовым платком и выхожу. Возле двери стоит молодая учительница, из первого или второго класса.
– Ты что, не знаешь, что это учительский туалет? – спрашивает она.
Я молча прохожу мимо нее и думаю – интересно, заметит она соплю малофьи на стене или нет?
Всех пацанов забрали с уроков и повезли в военкомат – проходить медкомиссию. Мы стоим в коридоре в очереди к психиатру: все в трусах и с медицинскими картами. Дверь в кабинет открыта, и слышно, как врачиха спрашивает у Быка:
– Что тяжелее, килограмм железа или килограмм ваты?
– Железа.
– Почему?
– Ну, железо тяжелее ваты.
– А сколько будет пятью девять?
– Сорок пять.
– А шестью восемь?
– Сорок восемь.
– А семью девять?
– Шестьдесят четыре… Нет, шестьдесят пять…
– Ладно, можешь идти.
Она что-то пишет в его карте. Покрасневший от натуги Бык выходит из кабинета, и туда заходит Клок.
– Что, засадила тебя на таблице умножения? – спрашивает Вэк. – Покажи, что она написала – что умственно отсталый?
Мы все смеемся, даже Куня – в «семейных» трусах на два размера больше, чем надо, тощий, бледный, с синяками на плечах.
– А ты хули смеешься? – Бык бьет его кулаком в живот. Куня приседает и плачет.
– Мальчики, потише, – говорит врачиха. – Вы же мешаете мне работать. Ведите себя, как следует.
– Деньги есть? – спрашивает у меня Клок после третьего урока.
– Рубль.
– А дома кто?
– Никого.
– Пошли на «точку», купим вина, а потом бухнем у тебя.
– Давай. А геометрия?
– Ну ее на хуй. Не пойдем.
– Ладно.
Забираем куртки в гардеробе и идем сначала в пятиэитажку рядом с моей. Между первым и вторым этажом вся стена в надписях: «Пять лет прошло – немалый срок, вставай за хэви-метал рок», Accept, HMR, AC/DC.
– Что это за «металлисты» такие? – спрашиваю я.
– Не знаю. А тебе что, «металл» нравится?
– Нет.
– И мне нет. Ненавижу весь рок, особенно тяжелый.
Клок звонит в обитую дерматином дверь на третьем этаже. Открывает тетка с седыми растрепанными волосами, в синем грязном халате, из-под которого торчит ночная рубашка.
– Одну «чернила», – Клок дает ей деньги. Тетка уходит и приносит бутылку «Агдама». Я сую ее в сумку, между учебниками и тетрадями.
– А где она берет «чернило»? – спрашиваю я на улице.
– В винно-водочном. Она там всех знает, раньше работала, пока не поперли за пьянку. Дает им рублей двадцать или пятьдесят в месяц.
– А проверки там разные?
– Хули проверки? Дадут проверяющему бутылку шампанского и коньяка какого-нибудь – и все заебись.
Мы курим на крыльце школы, прямо под окнами директорского кабинета. Выскакивает Гнус – директор. Все успеваем затушить сигареты, кроме Вэка. Он особо и не торопится.
– А ну-ка пошли со мной, – говорит ему Гнус.
Вэк нагло улыбается, делает затяжку и бросает бычок под ноги.
– А ну-ка подбери.
Вэк медленно, как старый дед, нагибается и берет бычок двумя пальцами.
– Теперь положи в урну – и со мной.
Вэк возвращается минут через пятнадцать. Мы все это время ждем за углом.
– Ну, что?
– Ничего. Гнус совсем оборзел. Надо ему ебальник разрисовать.
– Что, пиздил тебя? – спрашивает Бык.
– Да.
– По морде?
– По морде и в живот. Потом вытащил ключи и начал сюда совать, типа мучить, – он показывает пальцами под подбородком.
– Ему самому так делали, наверное, – говорю я. – Он же в интернате учился.
– Откуда ты знаешь?
– Так, кто-то говорил.
Я не хочу говорить, что про это мне рассказала мама.
– Ну, что? Отпиздим Гнуса, – Вэк смотрит на всех так, как будто все соссали и только один он смелый.
– А если ментам сдаст? – спрашивает Бык.
– А как он узнает, кто? Мы вечером, когда темно. И переоденемся, чтобы не узнал. Накинем мешок на голову, насуем и съебемся.
Вечером Гнус – в шубе из искусственного меха, черной кроличьей шапке и с обшарпанным дипломатом – идет от школы к остановке. Мы втроем – я, Вэк и Бык – выскакиваем из-за деревьев и сбиваем Гнуса с ног. Дипломат отлетает метров на пять. У всех у нас шапки натянуты до подбородка, чтобы не было видно лиц. Я надеваю Гнусу на голову мешок, и мы втроем начинаем пинать его ногами, стараясь попасть по морде, по яйцам или в живот.
– А-а-а! Помогите! Милиция! – орет Гнус.
Народу вокруг нету, но все равно надо уходить. Я дергаю Быка за рукав – мы договорились не разговаривать, чтобы Гнус не узнал по голосам. Бык толкает Вэка, и мы отваливаем.