Чтение онлайн

Это признание причинит впоследствии несчастной женщине немало огорчений и беспокойства. Неблагодарная слепая толпа окружит её имя насмешливым недоверием.

После венчания на царство 2 июня 1606 года Василий Шуйский должен был окончательно решить, кого избрать в патриархи. Однако необходимость выбора смущала его. В пору хоть поезжай в Старицу к бывшему патриарху Иову за советом. Поначалу он склонялся к Филарету Романову. За Филарета было уважение к старинному боярскому роду Кошкиных-Романовых, сострадание к его трагической судьбе, к его мукам и горю, да и кто бы не согласился, что Филарет был человеком умным, твёрдым, отличался ловкостью в делах и умелым обхождением.

Что же было против Филарета? Митрополитом его поставил самозванец. В этом нет вины Филарета. И всё же он ни разу, ни в чём не оспорил воли самозванца и был в большом приближении у него. Паче меры осторожен? Видимо, так... А ежели возникнет смута, не станет ли осторожничать Филарет и впредь? Такой ли патриарх нужен ныне?

Гермоген? Он запомнился ему с той поры, когда по смерти царя Феодора началась смута меж боярами, запомнился величием смелого правдивого слова. И ныне един же он токмо обличал еретиков да его подружий, коломенский архиепископ. На освящённом соборе он, никого не боясь, назвал будущую царицу Марину Мнишковну «латынкой некрещёной». Недовольные им бояре и князья называли его крамольником и мятежником. Помимо самозванца у него и тогда было немало недругов. Что-то они скажут, если он предложит освящённому собору в патриархи Гермогена? Охотников поддержать Филарета будет больше. И разве не добрым пастырем будет Филарет?

И всё же выбор царя Василия остановился на Гермогене. Адамант веры, муж «крепкий во Израиле». Поборатель истины. На кого же ему и опираться, как не на Гермогена?!

...Когда Гермогена пригласили к царю, многие поняли, к чему идёт дело. Догадывался и Гермоген. Давнее расположение к нему Шуйского, в котором он и ранее видел сильного духом, истинно религиозного человека, было ему поддержкой и утешением в тяжёлое время. И сейчас он шёл к нему с лёгким сердцем.

Царь принял его в своём кабинете, именуемом Комнатой. Зашторенные синим бархатом окна не пропускали горячих лучей, и в Комнате было прохладно и уютно. Гермоген с удовлетворением отметил в лице царя энергию и свежесть, какие отличают не первой молодости людей, если они не знали ни усердного винопития, ни любодейства (что, впрочем, не почиталось в боярской среде грехом, если боярин не был связан узами брака).

Хозяин и гость расположились на покрытой ковром тахте перед небольшим столиком. Потчуя гостя мадерой и внимательно вглядываясь в него, царь спросил:

— Что так изменился, Гермоген? Или многие беды и тесноту терпел в ссылке?

— Душою заболел, государь, повсеместно видя, как дьявол овладел людьми. Одни кровопийствуют, другие голодом тают, наготою страждут. Иные разбоем живут. Брат идёт на брата. Монахи стали навычны в волхвовании, вдовые попы берут наложниц.

— И как разумеешь, от кого то зло стало в нашей земле?

— От нашего нерадения и небрежения. Злодеев не казнили, крамольников не отлучали от церкви. Священники не дозирали прихожан. Верховные иерархи не посылали во грады и сёла доведаться, кто и как пасёт церкви Божьи, как правят свои дела тиуны, не берут ли взятки. Сие небрежение к великим бедам ведёт.

Он проговорил это резко, как если бы во всём был виноват царь Василий. Видя, как огорчился царь, и чувствуя что-то неладное, Гермоген сказал:

— Прости меня, государь. Неприлично мне говорить об этом, потому что я и сам грешен и не всё, как надо, разумею.

— Правдивость твоя, Гермоген, и твоё боголюбие — порукой мне в чистоте твоих помыслов, в дружбе твоей... Скажи мне, — помолчав, проговорил Шуйский, — что мыслишь о поляках? Статочное ли дело полагаться на договор с ними о мире?

— Ужели думаешь, государь, что король Сигизмунд станет радеть нам? Ныне он кипит на тебя злым сердцем. А ты ворогов своих, Мнишков, к нему пустил. И стражу при них дал в триста стрельцов, и свита при них знатная. Марина Мнишковна даже арапчонка с собой прихватила. Сказывают, равнодушно узнала весть о страшной гибели супруга, а за арапчонка, пока его не сыскали, вся извелась. Кому чаешь угодить, государь? Люди от голода тают, а ты норовишь ляхам угодить!

Но, вглядевшись в омрачившееся лицо царя, снова повторил:

— Не сердуй, государь, и прости за неприличные слова!

— Правда царю нужнее всего. Продолжай, Гермоген! И скажи мне по правде, что я ныне делаю не так?

— Шаховского, вора, пошто в Путивль воеводой отпустил?

— Думал исполнить волю, изречённую в Писании: «Милость превозносится над судом».

— Злодей заслуживает милости, ежели он раскаялся. А Шаховской с собой государеву печать прихватил.

— Поначалу я не ведал о том...

— А про то, что в Путивле самое гнездовье крамольников да лихих людей, или не ведал? Ты любишь Писание, и я тако ж скажу тебе по Писанию: «И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своём, ни в воровстве своём».

— Правда твоя, Гермоген. В Путивле Шаховской собрал людей и объявил им, что царь Димитрий чудесно избегнул смерти и ныне скрывается. Весть эта пошла дале. Ныне Шаховской смущает северные города.

— Не ведаешь, сыскали нового самозванца?

— Сказывают, Шаховской убеждает злодея Молчанова, убившего царевича Фёдора, объявить себя за Димитрия, но Молчанов не решается, трусит. Зато крамольнику Прокопию Ляпунову решительности не занимать. Он уже объявил себя за царевича Димитрия и взбунтовал Рязанскую землю.

— Что станешь делать, государь?

— Станем вместе против супостатов наших. Зову тебя, Гермоген, на престол патриарший, ныне свободный.

— О высоком сане не помышляю. Молю токмо об одном, чтобы Господь положил мне на сердце исполнить волю Его.

— Отныне станем вместе соблюдать Его благую волю!

Гермоген был прав. Великодушие царя Василия делало поляков крикливо-заносчивыми и вредило интересам России. Не один только Гермоген предупреждал его об опасности. Но вместо того чтобы дать полякам почувствовать силу монарха и державную мощь России, Василий спешил успокоить спесивый гнев Сигизмунда. Чувствуя слабинку Василия, польский король потребовал не только освобождения своих послов, но и денег за товары, разграбленные во время мятежа, а также за покупки, сделанные самозванцем. Сигизмунд собирался послать в Москву чиновника для улаживания польских дел с Россией, но медлил. Очевидно, знал, что клевреты самозванца готовили мятеж против царя Василия, и рассчитывал на успех этой разбойничьей акции.